Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

— Андрей Леонидович, — вдруг нарушил тишину Тигран, не отрываясь от окуляра и чуть поведя плечом, словно разминая затёкшую шею, — будьте добры, передайте мне пипетку, вон ту, с красным колпачком. Она у вас под локтем притаилась.

Я опустил взгляд: действительно, маленькая стеклянная пипетка с рубиновым колпачком лежала у самого края моего журнальника, почти касаясь его гибкого корпуса, и я, погружённый в цифры, совершенно её не замечал.

— Держи, — я протянул ему пипетку, и он принял её, не глядя, одними пальцами, как принимают хорошо знакомый инструмент. — А ты мне плесни ещё чаю, если не трудно. Что-то я свою кружку уже осушил.

— Какой же тут труд, дорогой? — он оторвался от микроскопа, взял пузатый чайник, и над столом поплыл тонкий пар, пахнущий чабрецом и ещё чем-то, кажется, мятой. Тигран аккуратно, не пролив ни капли, наполнил мою кружку до половины и замер с чайником в руке. — Только вы ту булку доедайте, она к вечеру засохнет. Я ещё одну открыл, с корицей, — он кивнул на блюдце, где действительно лежала свежая, чуть присыпанная сахаром булка. — Берите, не стесняйтесь. Чай без булки — это не чай, а одно недоразумение.

— Спасибо, — я отломил кусок булки, и запах корицы смешался с запахом чабреца, рождая странное, уютное сочетание.

Он вернулся к своим спорам, а я — к сводкам. Несколько минут мы работали молча, и только лёгкое гудение термостата «Витязь» да редкие щелчки сенсоров под пальцами Тиграна сопровождали наше сосредоточенное безмолвие. Потом он снова заговорил, не оборачиваясь, и голос его прозвучал тихо, почти задумчиво:

— Вы знаете, Андрей Леонидович, я иногда думаю: странно устроен человек. Летим к звёздам, через варп, через гибернацию, а сидим тут — пипетки, чай, инжир... И ведь это и есть жизнь. Не только там, где подвиг, а вот здесь, где пипетка с красным колпачком и булка с корицей.

— Подвиг без этого — просто рывок в пустоту, — отозвался я, не поднимая глаз от журнальника, но чувствуя, как его слова отозвались где-то внутри, в том самом месте, которое ещё вчера болело на Балконе тревогой о предстоящем. — А мы не в пустоту летим. Мы дом везём. Ты со своим инжиром, я со своей кружкой, Миша с козами, Пётр Ильич с базальтом... Каждый — свой кусок. Вместе — целое.

Тигран хмыкнул и, кажется, улыбнулся — я не видел его лица, но по тому, как дрогнули его плечи, понял, что улыбка была.

— Тогда дайте мне ещё один кусочек вашего дома, Андрей Леонидович, — сказал он и кивнул на голограмму, развернувшуюся над «Арагацем» мерцающим веером. — Посмотрите вот сюда. Видите пик на спектре? Вот тут, на длине волны тысяча шестьсот обратных сантиметров. Это амид I, альфа-спираль. Белок, который сохраняет структуру даже при десятикратном превышении радиационного фона. Я его условно назвал «арагацин», в честь горы. Как вам?

— Красиво, — я отложил журнальник и приблизился к голограмме, вглядываясь в пик, вычерченный светящейся линией. — Звучит по-армянски и по-научному одновременно. Только смотри, чтобы Миронова не приревновала: у неё свои белки для криопротектора, у тебя свои.

— А мы объединим, — он бросил на меня быстрый, лукавый взгляд, и янтарные искры в его глазах вспыхнули ярче. — В конце концов, мы же все в одной лодке. Или, вернее, в одном корабле. И потом, Ирина Павловна — она мудрая. Она поймёт. Лишь бы связки вам долечила до старта, а то я без вас отчёты разбирать не сяду. Мне одному скучно.

— Сядешь, — усмехнулся я, возвращаясь к столу. — У тебя бактерии есть. Они, вон, слушают и, кажется, даже не перебивают.

— Бактерии — хорошие слушатели, — согласился Тигран и, помедлив, добавил чуть тише: — Но им не скажешь: «передай пипетку». А с вами, Андрей Леонидович, мне спокойнее. Даже когда вы молчите.

Я отложил журнальник окончательно, взял кружку и сделал долгий, неторопливый глоток. Чай был именно той температуры, которую я любил, — горячий, но не обжигающий, и вкус чабреца, смешанный с послевкусием инжира, оставался на языке долго, не торопясь уходить. За окном, над плато, солнце уже поднялось достаточно высоко, и снега на вершинах блестели так ослепительно, что пришлось чуть прищуриться, впуская в себя этот свет — чистый, резкий, алтайский. Где-то в коридоре мягко прошелестела дверь, и я услышал знакомые, чуть грузные шаги — наверное, Михаил закончил медосмотр и теперь шёл к нам.

— Сейчас Миша подойдёт, — сказал я вслух, не оборачиваясь к Тиграну. — Ты ему про арагацин расскажешь. Он оценит.

— Обязательно. Он поймёт, — Тигран поправил фокусировку на «Арагаце» и покосился на дверь. — Он же с козами работает — значит, добрый. И терпеливый. С козами по-другому нельзя.

Я улыбнулся, и мы снова замолчали. Но это было то молчание, которое не нуждается в оправданиях и не тяготится собой, — молчание двух людей, которым хорошо вместе работать и вместе пить чай, глядя, как за окном разгорается утро. Тишина, наполненная тихим гудением термостата «Витязь», дыханием спящих бактерий и светом алтайского солнца, льющегося сквозь «живое» окно, — и всё это вместе было домом, который мы везли с собой, даже ещё не покинув Земли.

Дверь открылась без стука — по-свойски, с тем особым, чуть шумным скрипом, который возвещал о появлении Михаила Дубровина вернее любого коммуникатора. Он шагнул через порог, и в комнату словно вкатилась волна добродушной, тёплой энергии — той, что бывает у людей, которым никогда не лень пройти лишний коридор, чтобы повидать товарищей. Стул, на который он привычно опустился — старый венский, с гнутой спинкой и вытертой до светлого дерева обивкой, — издал знакомый, почти родной скрип, жалобный, но уютный; скрипнул, но выдержал, как выдерживал уже много лет.

— Хорошо-то как, — Михаил оглядел бордовые обои с гранатовым узором, холодильник «Эверест» в углу, портреты на стене, и в его карих глазах мелькнуло что-то почти детское. — У тебя, Тигран, прямо музей и лаборатория в одном флаконе. А у меня в виварии что? Козы. Мыши. Стерильный пластик. Никакой эстетики, одно зверьё.

— Козы, кстати, тоже эстетика, — Тигран улыбнулся и пододвинул к нему кружку с чаем, от которой поднимался тонкий парок. — Особенно карликовые. Но ты прав: мыши