Допуск - Гизум Герко
У Костыля обнаружилась гордость. Я при нём назвал его должность, матрос-универсал, как стояло в судовой роли. Костыль поправил меня с достоинством, с каким поправляют учёную степень: не универсал, а универсальный. Универсал это который всё умеет одинаково, пояснил он, а универсальный это который за всё берётся. Разницу он считал принципиальной и был, если вдуматься, прав: точность самоописания у него была выше, чем у всей остальной судовой документации.
Третью примету я нарушил лично, на шестые сутки, в ходовую вахту, и нарушение было задокументировано.
Я спросил в переговорник, когда приходим. Спросил по делу: подогреватель топливной магистрали шёл на пределе, и мне нужно было знать, дотянет ли он до стоянки или менять в ходу, а «когда приходим» самый короткий способ получить число. Ответил не Керро. Ответил общий канал, голосом Костыля, которому на общем канале делать было нечего, потому что стоял он в это время у аппарели и к переговорам рубки с машинным отношения не имел.
— Нарушение. — Торжественно, как объявляют результат жеребьёвки. — Третья примета. Механик спросил, когда придём. Засчитано. Откуп по тарифу.
— Какой ещё откуп.
— Обычный. На этом борту откуп работой. Деньгами за примету не берут, примета денег не понимает. Починишь мне одну вещь, и ведомость тебя простит.
Я хотел спросить, какую вещь, и не успел, потому что в канал вошёл Керро. Он сказал одну фразу, ровно, без выражения, тем голосом, которым сообщают курс:
— Придём дороже.
И вышел из канала. А Костыль плюнул через плечо, по обряду, и плюнул он, не отходя от переговорника, так что звук прошёл по всему борту во все динамики разом, сочный, с отзвуком, как выстрел пробки, и следом за ним из капитанской каюты в тот же канал пришёл смех. Лоран смеялся недолго, секунды три, и смех у него был такой же, как всё остальное: тёплый, ровный, с хорошим запасом, и выключился он так же, как включился, без хвоста. Я стоял у щита с ключом в руке и понимал, что впервые слышу, как на этом борту смеётся капитан, и что смеётся он не над Костылём. Над приметой. Над тем, что она работает.
Вещь Костыль принёс вечером. Это был замок с его собственного рундука, сломанный так, как ломают замки только изнутри: язычок погнут, пружина растянута, на корпусе следы отвёртки, которой открывали, не имея ключа. Я спросил, кто его так. Костыль сказал, что он сам, в прошлом месяце, когда искал одну вещь и забыл, что рундук заперт.
— А зачем тебе замок. У тебя же ничего не пропадает. У тебя находится.
— Запирать буду от себя. — Костыль был серьёзен. — От других пока не требовалось.
Замок я починил за полвахты, выправил язычок, поставил пружину от запасного, и Костыль унёс его, как уносят закрытую ведомость. Примета была оплачена, и борт, судя по всему, это зачёл: подогреватель дотянул до стоянки, и на стоянке я его поменял. Когда приходим, я больше не спрашивал. Суеверие тут ни при чём. Просто я понял, что на этом борту число всегда есть, его знают трое, и получить его можно только от самого борта, по звуку, как и всё остальное.
Разгрузка второго заказа состоялась на терминале побольше прежних, и вот там я увидел человека, которого не забуду, хотя видел его в тот раз минуты полторы и на дистанции в двадцать шагов.
Контейнер сошёл по аппарели, и принимать его вышел не приёмщик. Приёмщик как раз стоял в стороне, а к контейнеру подошёл человек в плаще, и плащ был по погоде не этого узла, здесь стояла жара от плохой вентиляции, а плащ был рассчитан на холод чистых, кондиционированных помещений. Человек проверил обе пломбы, не касаясь их, одними глазами, по номерам, кивнул, и контейнер уехал.
За эти полторы минуты на разгрузочной площадке изменился звук. Я не сразу понял, чего не хватает: не хватало диспетчера. Диспетчер терминала, свист, который до того момента вёл разгрузку через громкую связь безостановочно, с руганью и прибаутками, как ведут все диспетчеры во всех портах обитаемого космоса, замолчал. Не сделал паузу. Замолчал совсем, на все полторы минуты, и заговорил снова, только когда человек в плаще ушёл с площадки. Диспетчеры не молчат. Диспетчера не заставит замолчать ни начальство, ни авария, ни конец света, на конец света у диспетчера есть отдельная ругань, а у свиста ещё и отдельная трель, от которой ноют зубы через три палубы. Здесь молчание стояло служебное, выученное, со стажем, как формула Керро.
Лоран, стоявший рядом со мной у аппарели, проследил мой взгляд и представил мне фигуру. Два слова, и в этих двух словах было больше информации, чем во всех его объяснениях за месяц:
— Заказчик. Постоянный.
Пломбы человек в плаще проверял так, как я проверяю сварной шов: не глазами туриста, а глазами приёмки, с известными заранее точками контроля. Номер, обжим, целость тросика, вторая пломба тем же порядком. Четыре точки, восемь секунд, ноль лишних движений. У этой проверки был регламент, и регламент был писаный, я такие движения отличаю: по писаному регламенту двигаются иначе, чем по опыту, экономнее и мертвее.
Лица я не запомнил, и это отдельная странность: лицо у человека было, обыкновенное, но не запоминалось, как не запоминается номер чужого наряда. Запомнил я другое. Руки без колец и без мозолей, руки, которые ничего не поднимают, должность такая. И главное: у человека не было багажа. Совсем. Ни сумки, ни кейса, ни планшета в руках. Человек пришёл на грузовой терминал чужого узла с пустыми руками и ушёл с пустыми руками, и всё, что он здесь взял, уехало отдельно от него, а всё, что он здесь оставил, не имело упаковки.
Люди с багажом приезжают и уезжают. Люди без багажа не уезжают. Они присматривают.
На обратном перегоне Костыль, единственный из экипажа, прокомментировал фигуру с разгрузки, и комментарий его я привожу целиком, как привожу показания: «Видал? Вот при таких, маг, главное правило: смотри на груз. На груз смотреть можно сколько хочешь, груз не обижается». Сказано было