Рассказы - Тим Каррэн

— Это последнее предупреждение, фанатик, — говорит Пшеница. — Еще одна воскресная школа, сказки про возрождение, и ты будешь чистить сортиры на базе. Ты больше никогда не коснешься этой пушки.

Это реальная угроза, явная и близкая опасность. Бешеная Восьмерка отступает, прижимая SAW к груди. Без него, они знают, он не существует.

— Она сказала эти ужасные слова, и — бум-бах! — на следующую ночь лейтенант пропал. Исчез, — говорит Простак, зная, что все об этом думают. — Как какая-то старая ведьма, что наложила проклятье.

Чувак изучает улицу. Что-то здесь не так. Что-то изменилось в мгновение ока.

— Что-то произошло, — говорит он.

— Заткнись, — обрывает Пшеница. — Все заткнитесь. Я что-то слышу.

* * *

Они все это слышат — нарастающий гул, стон, как будто целая армия великанов движется в их сторону. Это странно, необъяснимо и немного пугающе.

— Муджи, — шепчет Бешеная Восьмерка больше себе, чем другим. — Армия самоубийц идет на нас. Давайте, ублюдки. Я сожгу ваши задницы, во славу Иисуса.

— Тихо, — рявкает Пшеница.

Да, сначала это похоже на приближающуюся армию, возможно, на тяжелых машинах или — возможно — на конях. Но это не то. Это гнев природы. Он рычит, вопит, выплевывая легкие, пока земля начинает дрожать, а ветер поднимает пыльные облака, крутящиеся вокруг них. Они чувствуют, как песок впивается в лица, превращая мир в крутящееся теневое шоу.

— Песчаная буря, — говорит Пшеница. — Кажется, знатная.

— Но ничего же не должно быть! — возражает Простак. — Мы все видели погоду! Должно быть ясно и спокойно! Должно…

— Головы вниз! — кричит Пшеница над шумом.

Песок наступает, подгоняемый яростным, безумным вихрем, который воет и кричит, извергая чистую ярость ада. Чуваку кажется, что это миллионы ночных насекомых кружатся вокруг, роясь в черных облаках. Словно в подтверждение, буря выдыхает горячее, зловонное дыхание, как чумная яма, извергающая трупы.

Теперь тьма еще гуще — это чернота глубокого космоса, где света не существует. Это саван, наброшенный на них. Яростные пыльные вихри царапают кожу, как наждачная бумага. Песок покрывает их, забивается в глаза даже через очки. Он оседает на лицах, забивает носы. Крупинки хрустят между зубами. Хотя ночь прохладная, буря приносит лихорадочную жару, высушивая их. Кто-то ругается. Кто-то кричит.

А потом, так же быстро, как началась, буря стихает, и они отряхиваются, как мокрые псы. Они смахивают песок с лиц и полощут глаза водой из фляг.

— Что это, черт возьми, было? — спрашивает Простак, его голос молит о разумном объяснении.

Пелены пыли все еще витают вокруг, медленно оседая на землю. Это пугающий момент, потому что если сейчас нападут боевики, они будут в беде. Запыленные. Растерянные. Дезориентированные. Нехорошо. Они снимают шлемы, вытряхивают их, пальцами вычесывают песок из волос.

— Наденьте свои чертовы каски обратно, — рявкает Пшеница.

Шлемы снова на головах. Оружие проверено.

— Чуешь запах? — говорит Говнюк. — Как будто что-то сдохло.

— Странно, — соглашается Чувак.

Вокруг них не только двухфутовые сугробы песка, но и что-то вроде черных угольков размером с конфеты. Они хрустят под ботинками. Солдаты стряхивают их с формы и рюкзаков.

— Что за дерьмо такое?

Бешеная Восьмерка поднимает один из кучи у своих ног. Он разглядывает его в свете фонарика "Tekna".

— Какой-то жук. Муха… чертова гигантская муха.

— Что за бред ты несешь? — хочет знать Пшеница. Фонарик на ночной операции — большой запрет. Это приглашение для снайпера. Тем не менее, он выхватывает его из рук Бешеной Восьмерки и светит вокруг. — Ну, чтоб мне провалиться…

Мухи.

Большие твари. Тысячи и тысячи их разбросаны вокруг взвода, смешаны с песком, сложены, как муравейники. Пшеница начинает сгребать их рукой, тихо ругаясь. У них большие крылья, раздутые фиолетово-синие блестящие тела. Огромные желтые совиные глаза и мерзкие зазубренные хоботки, острые, как сверла.

— Песчаная буря полная мух? — спрашивает Простак.

— Это неправильно, — говорит Говнюк, пиная кучи ногами, будто боится, что они его заразят. — Это, черт возьми, неправильно.

Пшеница хмыкает:

— Из всего сумасшедшего дерьма… — он отделяет одну мертвую муху от остальных. Надавливает пальцем на игольчатый хоботок и отдергивает руку. — Черт… острый, как гвоздь.

Теперь взвод находит мертвых насекомых повсюду — раздавленных под собой, в волосах, застрявших в снаряжении. Осторожно, с дрожью отвращения, они вытаскивают их. Обломанные хоботки торчат в тактических жилетах, ремнях и штанах.

— Черт, — говорит Говнюк. — Три жала в руке. Думал, это колючки. Дерьмо.

Чувак вытаскивает одно из шеи, другое из щеки.

— Проклятые твари.

— Они не ядовитые, да? — спрашивает Простак, выдергивая полдюжины из штанов.

— Мы стали нечистыми, — говорит Бешеная Восьмерка. Кажется, он почти рыдает. — Нимрод… Нимрод.

— Единственный Нимрод, которого я вижу — это ты, — сообщает ему Пшеница.

Бешеная Восьмерка медленно качает головой:

— В Библии. Это в Библии. Нимрод, вавилонский царь. Он приносил в жертву детей. Бог послал к нему муху. Она залезла ему в нос и съела мозг.

— Скажи ему заткнуться, — говорит Говнюк.

Пшеница тихо ругается:

— Черт возьми, Бешеный. Если бы муха пошла за твоими мозгами, она бы с голоду сдохла.

Говнюк нервно хихикает.

Но Бешеная Восьмерка не унимается:

— Вы не понимаете. Вы все слепы к проклятию на нас за убийство той женщины и ее детей! Оглянитесь.

— Ирак. Ну и что? — говорит Чувак.

— Сейчас! Сейчас! Но тысячи лет назад это был Вавилон, древнее царство. Мы виновны в том же грехе, что и Нимрод, и Бог послал мух, чтобы мучить нас.

— Заткнись, черт возьми, — приказывает Пшеница.

Чувак молчит. Ненормально, — думает он. — Это ненормально.

— Долбаная страна, долбаная пустыня, долбаный мир, — говорит Пшеница. — Чертов цирк уродов.

Говнюк ходит кругами, проводя руками по броне и рукавам.

— Господи, я чувствую их повсюду. Посмотрите на них. Мы могли утонуть в них!

— Заткнись, дерьмоголовый, — рявкает Пшеница. — Просто мертвые жуки.

Гетто пьет воду из фляги, выплевывает песок, а потом давится чем-то еще: мухой.

— Дерьмо! В моей фляге, йоу!

— Наверное, прилипла к горлышку, — говорит Чувак. — Ты смыл ее в рот.

Гетто расслабляется. Это логично.

— Погоди… где, мать его, Мерф?

Теперь все оглядываются, напряжение растет, сердца колотятся. Рты пересохли, глаза широко раскрыты. Приборы ночного видения включены. Все сканируют улицы, темные остовы разбомбленных зданий в бледно-зеленом мерцании. Тени ползают и скользят, но Мерфа нет.

* * *

Чувак боится, как и остальные. Страх глубокий и реальный. Холодные руки сжимают его сердце, заставляя кровь бурлить в венах. Все ищут, ищут. К черту периметр. К черту все, кроме поиска Мерфа. Он псих, и все это знают, но он один из них. Брат. Его надо найти.

Он не мог просто исчезнуть, — думает Чувак. — Кто-то его забрал.

Боевики. Должно