Рассказы - Тим Каррэн

Десять минут они идут быстро, пока буря их не находит.

Они слышат, как она приближается, конечно. Подкрадывается к ним, как что-то первобытное и прожорливое. Она выслеживает их, как лев стадо антилоп. Когда она наконец появляется, защиты нет. Просто присядь, закрой лицо, пережди. Притворись, что это просто каприз природы, а не демон из ада, жаждущий собрать твою душу.

Она вырывается из ночи, жужжа и хлеща, черное ищущие облако, ураган песка и силы. Все, что не закреплено, подхватывается ею — пыль, грязь, осколки камней, палки, колючки, галька. Она бьет их, заставляя лечь лицом в землю, ветер лепит дюны и волны, что разбиваются и заливают их. Она визжит и воет, как сотня банши, что разом выкрикивают через свои легкие.

И с ней приходит этот совершенно необъяснимый запах смерти, дорожной падали, что парит в жаре.

И жужжание. Это злое, разумное жужжание, что заполняет их мозги и ползает в животах. И мухи, конечно. О, милый Христос на небесах, миллиарды кусающих, крылатых мух, что покрывают лица, жрут руки и лезут за воротники. Их ощущение — чистое безумие. Люди кричат и катаются в летящей пыли.

Но каким-то образом, в самом глазу бури, в этом всепоглощающем шквале, они слышат крик Простака:

— ОНО ИДЕТ! ОНО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ИДЕТ! ОНО ПРЯМО ТАМ! Я ВИЖУ…

Но это все.

Буря обрушивается на них, укрывая их песком, мелким, как сахар, припудривая, закапывая в него. Десять долгих, мучительных минут спустя пыль оседает, и выжившие из 1-го взвода отряхиваются.

Им не нужно много времени, чтобы найти Простака. Они даже не используют приборы ночного видения. Фонарики в руках. Холм в двадцати футах, и они находят его почти сразу. Он выглядит как двести фунтов мраморного стейка, пропущенного через измельчитель. Они находят его броню — словно ее окунули в жидкий азот и разбили молотком на куски. Один ботинок с торчащей костью, шлем, винтовку и, возможно, челюсть… все остальное превратилось в кровавую слизь, блестящее красное человеческое пюре.

И удивительно, совершенно ошеломляюще, что его останки чисты от песка и мух. Они повсюду, но не на холме, как будто что-то хотело, чтобы взвод увидел в деталях, что с ним случилось.

Бешеная Восьмерка падает на колени перед взрывом крови. Он ласкает и нежно целует ствол своего М249, обмотанный лентами патронов, как новогодняя гирлянда.

— Хоть я иду через долину, чертову тень смерти, не убоюсь я зла. — Поцелуй, поцелуй, погладить, погладить. — Я ношу доспехи Бога и непобедим. Я один стою против козней Дьявола.

— Мухи, — говорит Чувак. — Миллионы их, должно быть, просверлили его насквозь своими жалами.

— Заткни пасть! — рявкает Пшеница.

Чувак продолжает оглядываться, светя фонариком во все стороны.

— Гетто… где, черт возьми, Гетто? — спрашивает он, уже с ноткой паники. Тон его голоса говорит, что он близок к срыву. — Где он? Черт возьми, где Гетто?

Пшеница спотыкается, светя фонариком, как и остальные. Ему уже плевать на привлечение вражеского огня. На самом деле, он надеется на это. Хоть что-то, чтобы доказать, что он все еще часть этого мира, а не застрял в Чистилище. Он начинает тяжело дышать, дрожать и задыхаться, пока все это в нем не нарастает, и он кричит: — ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ГЕТТО! ПОКАЖИСЬ! ХВАТИТ ИГРАТЬ В ЧЕРТОВЫ ИГРЫ! ЭТО ПРИКАЗ… СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ЧЕРТОВ ПРИКАЗ!

А затем он падает на колени, издавая полузадушенный рыдающий звук, что быстро превращается в хриплый смешок. И даже это затихает, когда ночь сгущается.

* * *

Каким-то образом, каким-то чудом, они двигаются. И делают это вместе. Чем больше земли они проходят, тем быстрее идут. Шаг, шаг, шаг. Они позволяют тренировкам вести их: когда дерьмо густеет, беги и уклоняйся, живи, чтобы посмеяться об этом в другой день. В полном боевом снаряжении они проходят сухие овраги, взбираются на каменистые склоны, пересекают дюны и пробираются через колючие заросли сухого кустарника. Где-то тут есть лагеря беженцев, но они их не находят. Они даже не находят Евфрат.

Ялла, ялла, ялла, — думает Чувак. Это солдатская версия арабского "быстрее, давай, давай". Оно эхом звучит в его голове, и он не позволяет себе думать о чем-то другом. Может, в невежестве есть защита, в избегании — безопасность.

Он не хочет думать о том, что происходит. Что-то злое в этой буре охотится на них. Только ты не видишь его, пока оно не выберет тебя.

Никто теперь ничего не знает.

Они ничему не доверяют.

Они больше не тешат себя иллюзиями, что они гордые воины, несущие свободу и свет угнетенным. Все эти фантазии о Джо-солдате, Джоне Уэйне, дешевом мачо растворились в ярком свете смерти реальности, если они вообще когда-то существовали. Кислое молоко, что патриоты дома высасывают из иссохшей груди государства.

Вот ситуация: они не знают, где находятся, и даже старый, закаленный Пшеница, как сомневается Чувак, не выведет их. Они знают — или, по крайней мере, Чувак знает — что Пшеница разваливается. Он непредсказуем, неуверен, противоречив. Несомненно, нестабилен. Он слепо ведет их через кошмарную местность, что повторяется и враждебна — камни и дрейфующий песок, тени и лунная пыль, с вечно присутствующим, душераздирающим стоном песчаной бури, что кружит вокруг них, как голодный хищник.

Они заблудились.

И даже компас не в силах указать путь.

Тонкий серп луны светит сверху. Время от времени они видят его сияние, и Бешеная Восьмерка начинает бредить про Книгу Откровения, Звезду Полынь и святую кровь агнца. Если он когда-то и был в здравом уме, теперь его нет. Давно нет.

Чуваку не нравится луна. Он видел ее несколько раз этой ночью, и она пугает его. Она не движется по небу, как должна, с востока на запад… она идет с запада на восток, словно время течет вспять. Но этого не может быть. Просто не может.

Спустя, кажется, часы, Пшеница говорит:

— Там! Впереди! Я что-то вижу! — его голос почти истеричен от облегчения. — Видите? Видите?

Чувак видит, и по мере приближения, привлеченный этим, он чувствует слабость внизу живота.

Деревня, укрытая ночью. Мертвая, гнетущая тишина места усиливает все в объемном звуке: ботинки стучат по земле, снаряжение звенит и клацает, дыхание хрипит из легких.

Пшеница замирает, песок вьется вокруг его ботинок, рот хватает воздух, как умирающий сом. Его голова начинает качаться из стороны в сторону.

— Это невозможно! Это, черт возьми, невозможно!

Но Чувак видит, что возможно — они уперлись в стену.

Бешеная Восьмерка падает на колени, сжимая свой пулемет.

— Ах, да, конечно!