Допуск - Гизум Герко
Второго такого рынка я не видел нигде.
Начинается он сразу за пассажирским терминалом и тянется вдоль грузовой палубы на добрый километр: ряды, навесы, контейнеры со срезанной стенкой вместо прилавков, жаровни через каждые полсотни метров, и над всем этим висит смесь запахов, в которой специи чужого сектора спорят с горелой смазкой на равных. Визжат лебёдки, ухает грундский такелаж в ремонтной яме: рынок живёт прямо посреди работающих доков, и никого это не смущает, торговый ряд обтекает ремонтную яму, как река валун. Продаётся всё. Я подчёркиваю это слово не для красоты. За первые десять минут я видел прилавок с корабельными хронометрами, прилавок с сушёной рыбой, прилавок с навигационными блоками без корпусов, крумийский ряд, где четыре руки за прилавком успевали торговать, считать и заворачивать одновременно, прилавок с терраформерским железом первой волны, на кожухах которого ещё читался вдавленный логотип «Вейланд-Ютани», не значивший здесь ровно ничего, и прилавок, где немолодая женщина продавала пуговицы, разложенные по цветам с такой точностью, что мне захотелось показать ей свой ящик. К блокам без корпусов я вернулся через час. У тех, где под крышкой стояло ядро, лежала отдельная бирка, новая, с номером по реестру, и номерные шли дороже безномерных, чего я на рынках не видел ни разу; продавец объяснил коротко, что номерному в этом году обещали допуск, а безномерному не обещали ничего. Я кивнул и пошёл дальше, и рюкзак за плечами весил ровно столько же, сколько минуту назад.
Отдельным рядом, ближе к жаровням, торговали оберегами, и там я застрял из профессионального любопытства. На бархате лежали шайбы, куски кабельной оплётки и обломки рёбер жёсткости, и у каждой позиции была бирка с ценой и происхождением. Происхождение у всех было одно: «довоенное, с Древних». Шайба шла за полтора, оплётка за три, ребро жёсткости как самое внушительное за восемь. Продавец, немолодой грунд с усталым лицом, работал без вдохновения, как торгуют крепежом.
— Работает? — спросил я, взяв шайбу.
— От чего? — уточнил грунд.
— От всего.
— Тогда работает.
Шайба была штампованная, серийная, с остатком заводского номера на ребре, я такие ставил на «Пеликане» пачками по восемь сотых. Я вернул её на бархат и пошёл дальше, а метров через пятьдесят обернулся: ряд не пустовал. Кто-то платил полтора кредита за то, что у меня в ящике лежало горстью.
А ещё за первые десять минут я понял, чем этот рынок отличается от всех моих прежних.
Половина запчастей здесь была с бортов. Не «для бортов», а именно «с». Блоки с затёртыми номерами, агрегаты со следами торопливого демонтажа, кабельные жгуты, срезанные, а не отсоединённые: по срезу видно, что человек спешил и что разъём остался на той стороне. Продавцы даже не делали вид, что это складские остатки. На одном прилавке так и было написано мелом, честно и деловито: узлы б. у., происхождение смешанное. Слово «смешанное» мне понравилось. В нём была вся местная юриспруденция.
Я спросил у соседа по ряду, пожилого механика с руками цвета окалины, откуда столько снятого добра. Он пожал плечами и ответил формулой, которую здесь, похоже, выдавали вместе с пропиской:
— С бортов, которые не хватятся.
Я кивнул и пошёл дальше. Формула легла в память гладко, как смазанная деталь в посадочное место. Мне было не до формул: мне предстоял торг.
Торговаться я умею. На Целине это входит в базовую комплектацию человека: там торгуются от бедности, всерьёз, с калькуляцией в голове, и проигравший реально недоест. Здесь торговались иначе. Здесь торговались от философии. Продавец называл цену, в которую сам не верил, покупатель называл цену, оскорбительную для товара, и дальше оба минут десять получали удовольствие от процесса, поминая родню, кораблекрушения, падение нравов и курс кредита. Итоговая цифра была известна обоим с самого начала. Торг был не способом её найти, а способом её заслужить. Я послушал три чужих торга, как слушают чужой оркестр, и решил, что вступать буду по целинским нотам: скучно, с цифрами. Посмотрим, чья школа.
Один торг я даже записал, конспективно, для истории жанра. Покупали компрессор. Продавец открыл с цифры, от которой у меня дрогнула бровь, и сопроводил её справкой, что компрессор этот снят с яхты сектора, где таких больше не делают, потому что разучились. Покупатель ответил цифрой впятеро ниже и добавил, что за такие деньги он в прошлом месяце похоронил тёщу, с оркестром. Продавец сообщил, что при такой цене оркестр понадобится ему самому, и сбросил десятую часть. Покупатель поднял на десятую и рассказал про знакомого, которому точно такой же компрессор упал на ногу, и нога до сих пор просит доплаты. Через восемь минут они сошлись ровно посередине, обнялись, и продавец налил обоим из термоса. Цифра посередине была видна с самого начала любому, кто умеет делить на два. Восемь минут ушли не на арифметику. Восемь минут ушли на театр.
Менялы сидели через равные интервалы, как аварийные посты, и меняли всё на всё: кредиты секторные на кредиты узловые, узловые на весовые жетоны доков, жетоны на обязательства, писанные от руки. Курс нигде не висел. Курс спрашивали шёпотом и получали в зависимости от лица. Оценщики работали глубже, и оценщиками тут сидели варраны, потому что цену помнит тот, кто помнит прошлые цены, а варраны помнят долго. К оценщику несли вещь, оценщик смотрел, называл цифру и брал за саму цифру деньги, независимо от того, состоится ли продажа. Сначала мне это показалось странным: платить за число. Потом я понял, что число здесь и есть товар, причём ходовой. Вещь можно спрятать, вещь можно не продавать, но вещь, у которой появилась цифра, уже вышла на рынок, хочет того хозяин или нет. Цифры отсюда разлетались птичьей почтой быстрее, чем вещи с прилавков, и где-то в этих стаях, подумал я мельком, летают цифры, до которых мне не было бы никакого дела, если бы одна из них не могла оказаться про мой рюкзак. Мысль я тогда не дожал.
Школа встретилась мне на четвёртом прилавке, где я выбирал герметик.
Герметик я выбираю руками. Тюбик надо помять, посмотреть, как масса идёт от стенок, понюхать срез: живой герметик пахнет резко и ровно, умирающий отдаёт кислым. Ещё щётки: щетину гнут и слушают, картон подложки смотрят на просвет. Ещё изолента, её проверяют на разрыв краем мотка. Своей изоленты, оговорюсь, я не трогал: та треть мотка, что ехала со мной от самой Целины, лежала в рюкзаке при документах и расходником не считалась. Талисманы не расходуют. Именно поэтому талисманам покупают заместителей.
Продавец наблюдал за моими