Тени во времени - Кристофер Руоккио
Это были корабли людей. Настоящие корабли, с искусно сделанными корпусами и балками. Сталь и титан. Алюминий и адамант. Золото и стеклянные провода, и сверкающие батареи кристаллов. Многие из них летали в плотной формации вокруг планеты, так близко, что, глядя вниз, я мог разглядеть, как по орбите движутся дредноут за дредноутом, каждый из них походил на черный меч с золотой инкрустацией, их основные двигатели были охлаждены, а огни, похожие на тлеющие угли, бросали вызов холодным звездам.
Но большая часть из них летала на более высокой орбите или собиралась на верфях в точках Лагранжа по всему миру. Скопления кораблей — целые флотилии, боевые группы — располагались вокруг внешних планет системы Гододдина: Эйдина и Ивейна, Аэрона и Дала, а также мрачного, пустынного Кинона.
Главным среди них — высоко над самим Гододдином — был имперский флагман, гордость Солланской армады, дворец императора в его странствиях.
Линкор «Аврора».
Он был похож на город в движении, на горный хребет, движущийся на фоне звезд. Черный как сланец, как у любого имперского дредноута, корпус из адаманта, каждый угол, порт и грань которого были отделаны латунью, похожей на золото. Его корпус был похож на клинок — как у всех настоящих дредноутов — заостренный, конусообразный, широкий на конце, как крестовина, где двигатели тянулись по обе стороны от основного корпуса, а щели его спаренных варп-систем ярко сверкали. Несмотря на свою мощь — длиной не менее пятнадцати-двадцати миль — он был ничто по сравнению с «Демиургом», хотя «Тамерлан» рядом с ним показался бы теленком.
«Император на борту», — заметил я Кетеван.
«Должно быть», — ответила она. «Безопасность там, должно быть, лучше, чем на планете».
«Но нам приказали лететь в Катрает…»
«Да, милорд», — ответила она, забыв, что я больше не лорд, а просто Адриан. «Офицер порта сказал, что там расположилось командование».
«В Форте Дин?»
«Да, милорд». «Она оторвала взгляд от пульта управления. «Вы там были?»
«Давным-давно».
«Абба». Кассандра вышла из заднего отсека, одетая в лучшую форму мастера меча.
Я улыбнулся ей. «Как поживает пассажир?»
«Ворчит себе под нос», — ответила она. «Ему не нравится этот корабль. Продолжает твердить, что мы слишком уязвимы».
«Не беспокойся об этом», — махнул я рукой.
«Это корабль императора?» Кассандра подошла и остановилась за сиденьем пилота в стеклянном пузыре, составляющем переднюю часть «Аскалона», где кресла пилота и второго пилота выступали вперед, образуя продолговатую полусферу из прозрачного металла и стекла. «Он прекрасен».
«Все великие корабли такие», — ответил я, подойдя к ней. Внизу справа Гододдин сиял зеленым и белым, как малахит, как нефрит. «Ты бы видела «Тамерлан». Он был уже, особенно в кормовой части. Более заостренный». В общем плане «Аврора» была скорее треугольной, больше похожей на чинкведу, чем на стилет. «Видишь этот зиккурат на кормовой части? Там. Тот, с башенками? Там находится мостик. И императорский дворец».
Кассандра медленно заняла место второго пилота. «Все это похоже на дворец...»
«Действительно...» Я засунул большие пальцы рук за пояс-щит.
«Как думаешь, как долго он здесь?» — спросила она.
«По крайней мере, с Сабраты», — пожал я плечами.
Кетеван подала голос. «Флот Тавроси здесь», — известила она, указывая на скопление красных огней на голографической карте.
«Правда?» Меня это заинтересовало.
Из нашего окна, обращенного к звездам, я не мог разглядеть корабли Тавроси. Они были слишком далекими и маленькими. Самый большой военный корабль Тавроси — их флагман «Сарифаф» под командованием гранд—адмирала Сатты Кулла — был чуть больше мили от носа до кормы и имел экипаж менее тысячи моряков-демархистов. Тем не менее он вселял ужас. Тавроси не использовали настоящий искусственный интеллект — это было бы оскорблением, которое Капелла и Империя не могли бы ни игнорировать, ни простить, — но весь экипаж объединял свои воли в сеть, чтобы управлять кораблем, создавая метасознание, которое тавроси называли «thathing», «гештальт».
«Все здесь», — сказала Кетеван. «Норманы, ниппонцы, мандари. А вот там — дюрантийцы, видите эти сигнатуры?» Она указала на небольшую группу далеко за пределами системы. «Показания указывают на зеленые флайеры дриад».
«Весь альянс», — выдохнула Кассандра.
«Кроме Джадда», — заметил я и, более мрачно, - кроме Латарры».
«Вам следует сесть, милорд», — сказала Кетеван. «Мы готовимся к выходу на орбиту».
Совершая последний облет зеленой планеты, мы пролетели очень близко от другого имперского дредноута, который был меньше "Авроры", но лишь чуть менее величественный. На мгновение мне показалось, что я увидел призрака. Его верхняя часть корпуса была гладкой и безупречной, за исключением редких орудийных установок и вздутых шлюзов. Основная часть его конструкции, орудийные батареи, стыковочные порты и рифленые устья магнитных пусковых труб — все это располагалось внизу.
Но это был не «Тамерлан» и не один из «Эриэлей».
Это был «Охотник», как гласило его название, нанесенное по трафарету. Тот самый корабль, за постройкой которого я наблюдал на верфях Сананны на Нессе, кусочек за кусочком, из моей уютной тюрьмы в поместье Маддало. Вся жизнь стекалась у моих ног, как будто реки времени несли меня в какой-то грот, и все мое прошлое уносилось за мной.
Император, Гододдин, Форт Дин, «Охотник»... и сам «Демиург».
Мы пролетели над дредноутом так близко, что я мог бы выпрыгнуть из кабины и скатиться на его поверхность. Увидев его, я вспомнил огромную вершину «Тамерлана», возвышающуюся как гора из сланца, разбитое лицо Паллино в конце.
Задай уродам жару... сказал Сын Стойкости.
Время для этого почти настало.
«Охотник» остался позади нас. Это был последний раз, когда я его видел. Могучий корабль, строившийся веками и вмещавший почти сто тысяч человек, будет полностью уничтожен в первые секунды грядущей финальной битвы. Все усилия его строителей, все надежды и страхи его экипажа вскоре обратятся в прах.
Но не в тот день.
В тот день корабль стоял — и вся армада, вся выстроенная в строй армия — как символ надежды. Вызова. Это было прекрасно: обнаженный дух человечества, одинокая свеча, мерцающая в ночи, подвергающаяся ударам, но не гаснущая.
Красота не может оставаться или длиться вечно — более того, то, что вещь есть, а потом исчезает, является частью того, что делает ее прекрасной. Ценность любой прекрасной вещи — любой достойной вещи — заключается в ее редкости. А поскольку все вещи редки, если сравнивать их с вечностью и бесконечностью, то все они прекрасны — если смотреть на