Новый мир: начало - Тамара Преображенская
Дарьяна молча выслушала его, переводя взгляд со схемы укреплений на темное, заиндевевшее окно, где мороз расписал стекло тонкими, колючими узорами. Она долго молчала, чувствуя, как внутри неё ворочается тяжелая, непреклонная таежная правда — старая, как сами кедры, и такая же несгибаемая.
— Нет, Семен, — вдруг тихо, но с поразительной силой произнесла она. — Мы не будем превращать «Кедр» в крепость. Нам нужно уходить. Всем.
Семен опешил. Он поднял голову, уставившись на девушку, словно она заговорила на чужом, неведомом языке.
— Уходить? Куда уходить, Даша?! Мы только что разнесли их штурмовую колонну! У мужиков боевой дух поднялся, у нас есть трофейное оружие, еда, медикаменты! Тут теплые зимние дома. Куда мы снимемся посреди января с женщинами и детьми? В сугробы?
— В деревню, — Дарьяна твердо положила ладонь на стол, и в этом жесте была вся её решимость. — В Тоболку. Туда, где я выросла. К моей бабушке Глафире.
Семен нервно усмехнулся, качая головой.
— Даша, ты карту видела? Твоя Тоболка — это глухая Тайга, сотни километров отсюда через заснеженные тракты! Пешком мы там все ляжем в первой же метели. Это чистый суицид.
— А оставаться здесь — не суицид? — Дарьяна подалась вперед, и её глаза на секунду снова блеснули темным таежным изумрудом, глубоким, как лесное озеро подо льдом. — Послушай меня, Семен. Крест вернется весной, ты сам это сказал. Но он придет не один. Он пригонит танки, тяжелую артиллерию, которую мародеры вскроют на армейских базах. «Кедр» — это всего лишь дачный поселок на окраине мегаполиса, горстка домов среди мёртвых дорог. Рано или поздно нас тут обложат со всех сторон и сожгут. Город — это проклятое, мертвое место. Земля выжигает его хворью, душит его смрадом. А Тоболка… Тоболку Тайга защитит так, что ни одна стальная машина туда не прорвется. Там вековые кедры, там чистая вода, там земля живая, дышащая! Там бабушка, которая знает про этот вирус больше, чем все ученые мира, вместе взятые.
Леха, сидевший тихо, вдруг поднял голову. Его глаза слабо, но уверенно блеснули золотом.
— Даш… Я вижу эту дорогу.
Семен резко повернулся к подростку. Парень лихорадочно листал свой навигационный блокнот, и пальцы его дрожали.
— Что ты видишь, Лешка?
— Я закрываю глаза и вижу золотую нитку, — прошептал Леха, и его пальцы задрожали над картой области, скользя по ней, как по тонкому льду. — Она не обрывается на элеваторе. Она идет дальше, на север. Сквозь весь этот буран, через замерзшие реки, мимо брошенных городов… Она тянется далеко-далеко, в самую глубину леса. И она теплая, Семен. Очень теплая. Если мы пойдем за мной — мы дойдем. Я выведу всю нашу стаю. Каждый человек дойдет до Тоболки живым. Я чувствую это.
Семен замер, глядя то на Дарьяну, то на Леху. Его прагматичный разум боевого офицера отчаянно кричал о безумии этого плана, требовал цифр, расчётов, приказов, но измененная сила в крови, столкнувшись с непреклонной волей таежной девушки и навигационным даром мальчика, вдруг уступила, отступила, как отступает тьма перед рассветом. Он понял, что «Кедр» — это лишь временный приют, промежуточная станция на долгом пути. Их настоящий дом ждал их там, куда не дотянется гниль умирающих городов.
Дарьяна подошла к занавешенному окну и осторожно отодвинула край плотной шторы. Буран на улице окончательно утих. У самых ворот «Кедра», прямо на пушистом сугробе, по-прежнему неподвижно сидел огромный белый волк с ветвистыми рогами. Но теперь его фосфоресцирующие зеленые глаза смотрели не на нее — он повернул голову строго на север, в сторону далекой, бескрайней Тайги, словно указывая им путь домой.
— Собирай людей, Семен, — тихо, но с железной непреклонностью в голосе произнесла Дарьяна, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Январь дает нам передышку. Мы подлечим Виталия, Наталья наберется сил, Леха пропишет маршрут. Мы погрузим все припасы госрезерва на волокуши, нам нужно будет сделать вылазки в город за нужными нам вещами, заведем трофейный снегоход и уйдем до того, как Крест успеет зализать раны. Мы уходим к корням. Настоящая зима только начинается, и встретить мы её должны там, где земля держит свою главную силу.
За стенами избы выл ленивый зимний ветер, баюкая уставшую базу. Прежний человеческий мир был разрушен до самого основания, но здесь, среди вековых сибирских сосен, под защитой древних духов и проснувшихся измененных лидеров, уже рождался план великого исхода. Стая готовилась к своему главному путешествию — в глубь спасенной Тайги, к воротам Тоболки.
Глава 15
Утро после битвы у оврага выдалось обманчиво тихим и ясным — из тех обманчивых дней, что кажутся подарком, но лишь затаивают дыхание перед новыми испытаниями. Ночной буран выдохся, обессилел и отступил, оставив после себя тяжелые, пушистые шапки снега на крышах деревянных домов и на заиндевевших воротах «Кедра». Солнце, бледное и холодное, с трудом пробивалось сквозь кружевные лапы вековых сосен, окрашивая сугробы в нежно-розовый, почти нереальный цвет. Но внутри садового товарищества никто не любовался зимним пейзажем — не до красоты было тем, кто пережил эту ночь. Воздух на базе был наэлектризован предчувствием перемен, густым и тревожным, как перед грозой.
В самом большом доме поселка, принадлежавшем Ирине и Олегу, с самого рассвета творилось нечто невообразимое. Вся просторная гостиная на первом этаже была забита людьми до отказа. Сюда пришли все пятьдесят три человека, нашедшие приют за деревянным забором. Одни сидели на лавках вдоль стен, тесно прижавшись друг к другу, другие стояли в проходах, сбившись в плотные, настороженные группы. В помещении было жарко от натопленной печи, пахло овчиной, сухими травами, крепким таежным чаем и смутной, липкой тревогой, которая, казалось, пропитала даже бревенчатые стены.
У самой печи, на широкой деревянной кушетке, укрытый тремя стегаными одеялами, полулежал Виталий. Вчера вечером он находился на грани смерти, истекая кровью от пули Быстрого, — а сегодня его лицо уже обрело живой, здоровый цвет. Дачник осторожно шевелил правой рукой, то и дело недоверчиво ощупывая грудь под чистой фланелевой рубахой, словно проверяя: здесь ли он, цел ли. Кожа там стянулась, оставив лишь тонкий, бледно-розовый шрам, который даже не болел при глубоком вдохе.
Рядом с ним на табурете сидела Наталья. Женщина выглядела совершенно растерянной: лицо побледнело, под глазами