Дубликат - Леонид Жилеев

— Ну и как тебе гости, Уля?

— Странные какие-то. Но вообще очень понравились. С Семёном не общалась почти, а с Ульяной как будто сама с собой разговариваю. Она ещё пошутила, что мы близнецы. А что такое?

— Как бы объяснить. Ты заметила, что они как будто что-то недоговаривают, как будто сами себя одёргивают, чтобы лишнего не сболтнуть? Нет-нет, мне они тоже понравились, — Алиса, подняв ладонь, остановила собирающуюся отвечать Ульянку. — Но вот ещё: не знаю как ты, а я всё время пытаюсь понять, где я этого Семёна могла видеть? Ясно, что не в лагере, если он на восемь лет меня старше, а где тогда?

— И Лену он знает, и про берёзу её. Я днём шла за ними к медпункту и подслушала. А, и ещё: ты знала, что Толик не дурачок на самом деле?

Ужин уже закончился, Рыжие сидели в кустах за своим домиком и перебирали странности сегодняшних гостей, когда к ним присоединилась Ульяна-большая. Она здесь больше никого не знала, Сёмка её лежал на животе в медпункте, укрытый простынёй, и, кажется, спал, Виола и Толяныч Ульяну слегка пугали, а запираться и сидеть одной в спортзале не хотелось.

— Девочки, можно с вами? А то Виола сейчас в спину Сёмке вот такие здоровенные иглы навтыкала вдоль всего позвоночника. И ещё меня смотреть заставляла; говорит, что завтра вечером я буду иглы втыкать, а она — только командовать. Никогда не думала, что я такая чувствительная. Кнопку на стул подложить — легко, паука в руки взять — вообще как котёнка погладить, кого другого булавкой тыкать — пожалуйста, но Сёмку, оказывается, жалко.

— Завтра? Вы же уходите завтра, разве нет?

— Анатолий Сёмкину спину помассировал чуть-чуть. Потом Виола Сёмку посмотрела и сказала, что раньше воскресения никуда не отпустит, что прочие коновалы — они только и могут, что таблетки пополам ломать. Так что три сеанса ещё. А ещё меня научить хочет, чтобы я с Сёмкиной спиной сама справлялась. Добро пожаловать, говорит, в семейную жизнь.

Рыжие туземки помолчали сочувственно, а Ульяна-большая, успокоившись уже, добавила:

— Спасибо, девочки. Выговорилась — так легче стало. Если надо учиться — буду учиться.

А потом посмотрела на Ульяну-младшую, на Алису, которые всё порывались открыть рот и спросить, например, о странностях в поведении некоторых гостей лагеря, улыбнулась своим мыслям и предложила сама:

— Спрашивайте. Сёмка ругаться будет, может, и Виола ругаться будет, но спрашивайте.

И вышло так, что Ульяна с Алисой не смогли озвучить всю ту кучу вопросов, что накопилась за эти полдня в их головах — просто язык не повернулся. Ульяна даже отвернулась от досады, чтобы не смотреть на гостью.

А Ульяна-большая ещё раз глянула на девушек, вздохнула, поднялась на ноги и, прощаясь, сказала сама себе:

— Вот, значит, как оно бывает, а я не верила. — И, обращаясь уже к подругам, добавила: — Ну, как только сможете спросить — спрашивайте, три дня сроку у вас есть. Я и Сёмка — мы точно на ваши вопросы ответим. Сёмка, правда, ворчать будет, но врать и уклоняться не станет. И приходите в спортзал через два часа чай пить.

И ушла вызволять Сёму из лап медицины.

* * *

А у Виолы — у той тоже знаменательный день был: в кои-то веки ей в руки больной попался, да ещё и собеседник.

— Мы же тут такие, какими себя ощущаем. Пионеры — те по программе живут, вожатые — по своей программе, а мы, получается, по своей. Ты вон взял и повзрослел с семнадцати до двадцати пяти, и Ульяна твоя — до девятнадцати, и так и застряли. Или глаз карий твой, или мой, кстати. Пометили нас, а зачем? Я не знаю.

Семён, Виола и Анатолий сидели в медпункте, тут же на столе стояла литровая химическая склянка коричневого стекла и три маленьких, на пятьдесят миллилитров, лабораторных стакана.

— А баба Глаша?

— Надо обладать личностью Глафиры Денисовны, чтобы наплевать на программу и жить собственной жизнью — это во-первых, и быть рождённой мамой с папой — это во-вторых.

— А Толя — он что, ощущает себя идиотом? Прости, Толя.

— С Толей сложнее: он ещё и на систему частично завязан, вот ему и навязывается эта роль, когда он не сопротивляется и если вокруг посторонние — маскировка. Он сам выбрал. Но, Толь, мне надоело с олигофреном жить, слышишь?

— Маскировка? А, я понял.

— Да, Сём. Я охраняю второй проход в Шлюз и, по совместительству, вот эту разноглазую особу. Думаешь, это первая попытка была с твоим двойником? Так что не засиживайся тут. Узел номер один — твой. И сидеть тебе там все вторые половины циклов.

Зашла Ульяна-большая, присела рядом с Семёном на кушетку, привычно прижавшись к его левому боку.

— Виола, я у вас Сёмку забираю.

— Забирай, — разрешила Виола. — Семён, тяжести не поднимать пока и вообще не нагружаться, а если поднимать, то беречься. Но лучше не поднимать. Следи за ним, Ульяна. И завтра после ужина жду обоих… на сеанс.

Почему-то теперь, после того как удалось вытащить из Виолы человека, она перестала пугать.

— Сём, как спина?

— После Виолиных-то иголок? Как кисель, Рыжик. Так что зря мне Виола нагрузки ограничила, я и сам близко сейчас ни к чему тяжёлому не подойду.

Гости неспешно шли по тропинке от медпункта к спортзалу и делились впечатлениями о прошедшем дне.

— Я за купальником заходила когда, Виола сказала, что ты ностальгировать ушёл.

— Ага. Сходил на пристань, к кибернетикам зашёл, к Мику в кружок, на площади с Леной посидел, парой слов перекинулся, насколько это возможно с нераскрывшейся Леной. Даже с местной мелюзгой на спортплощадке мячик попинал и пожалел себя за то, что я на эту мелочь пузатую раньше внимания не обращал. Но, правда, тогда я тебя бы не встретил. А потом меня Славя выловила, и мы в тренерской мебель переставляли. Вас я видел, но не стал догонять.

— А я девочек к нам вечером на чай пригласила.

— Молодец. И я даже не спрашиваю кого. Знаешь, Уля, с вами, рыжими, у меня почему-то всегда были хорошие отношения. Во всех узлах. И вот я вернулся в родной лагерь, с которого у меня всё начиналось. И не пионер, а вроде как один из… Один из не знаю