Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский
– Я понимаю, – сказал Валька. – Наверно, ты была права.
– Ты думаешь, чтобы убить человека, обязательно нужно его силком в окно толкать? Иногда и одного слова достаточно. Вот Второй и нашел подходящее слово…
– Ты любила его? – спросил Валька.
– Трудный вопрос. Очевидно, любила… потом, когда уже не могла его вернуть.
– А хотела его вернуть?
Изабо ничего не ответила, только положила голову Вальке на плечо.
– Я верну его, – кладя жесткую руку Вальке на колено, негромко ответила она. – Знаешь, бывают ведь чудеса на свете? Если просишь у судьбы тайного знака и она его посылает, грешно отказываться. Пять лет прошло, понимаешь, пять лет…
Валька накрыл ее руку своей.
Две уточки выплыли из камышей, неторопливо заскользили через все озерцо к другим камышам, впереди – селезень, за ним – его подружка. И так они хорошо плыли вдвоем, и до того им никто не был нужен… Валька почувствовал, что Изабо думает о том же.
– Да, – сказала она. – Чеська читал мне китайских поэтов. У них уточка и селезень – символ верности. Пойдем… Я провожу тебя. Через лес.
И Валька беспрекословно пошел, потому что и это уже было однажды.
Распогодилось. Ну до того распогодилось, что Валька с утра ушел на завод в одной рубашке. И оказался в корне не прав.
Днем пролился дождь и основательно похолодало.
Валька ругал себя за глупость, ведь не первый год живет в Прибалтике, мог бы усвоить заморочки здешней погоды. Так нет же, и шустри теперь домой походной рысью!
Он был так озабочен, что не заметил Верочку. А она, непостижимо угадав, когда ждать его у проходной, вдруг ухватилась за локоть.
– Привет! – сердито сказал Валька.
– Привет, и побежали, – ответила она. – А то простыну. Я налегке.
– Я тоже, – буркнул Валька.
– Давай ко мне? – ни с того ни с сего предложила Верочка. – Если я сейчас же не выпью горячего чаю, то умру.
– Извини, тороплюсь, – честно признался Валька. Он забыл дома книжку Михайловского, которую собирался спокойно почитать в своей оформительской конурке. Уже несколько дней то заводская суета мешала, то домашняя. А хотелось понять наконец, что это за такой загадочный Чесс.
– Ну, пожалуйста, – жалобно сказала Верочка, заглядывая ему в глаза. – Ну, я очень тебя прошу…
– А в какой цвет ты меня сегодня покрасишь? – сердито спросил Валька. – В красное дерево?
И тут же устыдился – все-таки девчонка со сдвигом, наверно, нельзя с ней так сурово.
– Извини, пожалуйста! – пылко заговорила Верочка. – Это просто ерунда какая-то получилась, мама перелила шампунь в другую банку, она ту банку уронила, та разбилась, но больше половины шампуня осталось, и она перелила в пустую банку от моего шампуня, а мне сказать не успела, она уехала, а я не знала, что в той банке шампунь из ее банки!..
– Фр-р-р! – сказал Валька, встряхиваясь. Эпопея с банками явно придумывалась на ходу. – Я же говорю, времени нет. И холодно на углу стоять.
Такой тон обидел бы любую другую девушку.
– Ты не поверишь, но я просто без тебя соскучилась, – тихо ответила Верочка. – Даже во сне тебя видела.
– Может, в другой раз встретимся? – растерянно предложил Валька. – Давай в мастерской, а? Суббота уже скоро.
– В субботу само собой. Но, Валь, в мастерской же всегда толпа народу. А я так не хочу…
Валька изумился – так откровенно за ним еще не бегали.
И Татьяна, и Надя из бухгалтерии, в сущности, сами проявили инициативу. Но обе сделали это незаметно и ненавязчиво – Валька и в первом, и во втором случае опомнился, уже угодив в интимные отношения. А эта странная, с толстенной косой и со сдвигом, – как она может такое выделывать?..
И ведь смотрит прямо в глаза, как будто Валька ясно не дал ей понять, что хочет домой.
Она так долго не отводила взгляда, что Вальку наконец словно ошпарило: а если это любовь? Бывает же любовь ни с того ни с сего? И не обязательно числиться со сдвигом, чтобы она на тебя свалилась.
Верочка все смотрела, да еще дышала, приоткрыв рот. Валька в глубине души усмехнулся неожиданной для себя мысли: нельзя, чтобы человеку не ответили на любовь, нельзя, чтобы он понял свою ненужность. И если все дело только в ритуале нечастой близости, если именно это спасет душу человеческую, то, пожалуй, стихи Чесса должны подождать.
– Пошли, – сказал Валька. – А лучше побежали. Я совсем околел.
И они оказались в той же комнатушке, которая по-немецки называется мейдхенциммер.
Верочка вытащила откуда-то голубой свитер ручной вязки.
– Надевай. Сейчас чай будет готов.
Свитер был мягкий, пушистый, теплый, соответствующего размера. Валька с удовольствием в него забрался. Он хотел было спросить у Верочки, чья это одежка, но вовремя вспомнил про пятнадцатилетнего братика.
Верочка сервировала на откидном столике. Валька согрелся, к тому же на сей раз он не был голоден, и стало ему бездумно-хорошо. Верочка толковала о театральных новостях. Вальку озадачила мысль: а о чем бы толковала в такой ситуации Татьяна? С подругами и родителями она говорила о косметике, колготках и детских болезнях. Как-то так вышло, что с другими мужчинами Татьяна при нем почитай что и не разговаривала. Но ведь есть у нее какой-то аварийный словесный запас для таких случаев?
Валька отвлекся. Верочка почувствовала это и стала искать кассету.
– Поставь Михайловского, – попросил Валька.
– Хорошо. Он тебе нравится?
– Еще бы.
– Жаль, что ты не слышал, как он по-настоящему поет. Кассета – это так…
Верочка задумалась.
– Знаешь, я ведь и влюбилась в него, когда он играл на гитаре и пел, – призналась она. – Мы встретились в одной компании. Там все ребята были такие высокие, спортивные, и Чесс – как кузнечик, нет, действительно, у него локти торчали, как у кузнечика. Все такие крупные, с плечищами, – и Чесс. Ну, поддали ребята, закурили, я на него даже не смотрела. И тут он сел в середине комнаты, и ему дали гитару. Когда он запел, я стояла к нему спиной, и мне