Полая Земля - Руди Рюкер
На звук моего голоса из переулка у здания «Уиг» выскочила собака и бросилась на меня. Лапы у неё были белыми, а голова и туловище – рыжевато-бурыми. Она упёрлась передними лапами мне в живот и потянулась мордой к моему лицу. Её пушистый хвост ходил ходуном со страшной скоростью. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: это же мой дорогой старина Арф.
– Арфи! Ты как здесь оказался, Арфи, мальчик мой? – Арф принялся, поскуливая, лизать мне руки, а потом повалился на спину.
Я опустился на колени и долго-долго его гладил. Он лежал, забавно извиваясь, с поджатыми передними лапами – точь-в-точь как у дохлого кролика. Когда я перестал его тормошить, он вскочил и яростно затряс головой. Тряс он ей всегда по-особенному: вытягивал шею далеко вперёд, а потом крутил головой туда-сюда с такой скоростью, что уши хлопали, точно крылья взлетающего голубя. Этим встряхиванием Арф всегда проставлял знаки препинания при смене настроения. Раз уж с приветствиями было покончено, пришло время для чего-то другого. Он замер рядом со мной, вывалив наружу длинный язык.
Я прошёл в тёмный переулок, откуда выбежал Арф. Большие боковые двери здания «Уиг» были распахнуты настежь; рабочие как раз грузили в телегу кипы завтрашнего воскресного выпуска.
– Где хозяин? – спросил я одного из рабочих на погрузочной площадке.
Тот показал большим пальцем на двери. Я подхватил Арфа на руки и вошел в типографию «Уиг». Крупный, длинноволосый мужчина с кривящимися губами спросил, что мне нужно. Он был одет по вечернему и собирался уходить.
– Две вещи. Мне нужна зелёная краска, и… – я продолжал тискать Арфа, чтобы мужчина не мог толком меня разглядеть, – я бы хотел побольше узнать об этой собаке.
– Прелестный льстец, не правда ли? Настоящий собачий эпоним, этот ваш Арф[17] – животное столь поразительного ума, что весь собачий род обречён произносить его имя, – заговорил он с ироничной аристократической тягучестью. – Не думаю, что мы с вами имели удовольствие встречаться, молодой человек. Я Джон Плезантс.
– Я Иеремия Аллан. Работаю на мистера Ритчи в «Энквайрер». Мистеру Ритчи нужна краска для особого поэтического памфлета.
– Выживший из ума старик Ритчи печатает зелёные стишки? – воскликнул Плезантс. – Ну, теперь я, кажется, слышал всё. Уж не пасторальные ли это стихи, которые надобно тиснуть на травяной бумаге? Коровьи рифмы на корм ревущей бурёнке? Зелёная краска! Я платил по три доллара за банку, так что пускай твой старый маразматик выложит мне все десять. Смотри не забудь передать своему мистеру Ритчи, юный Аллан, что я его безбожно надул.
– Ладно, – сказал я, продолжая ласкать собаку. Мне было глубоко плевать на любые распри Плезантса с Ритчи, а уж если я в открытую собирался печатать фальшивые деньги, то десять долларов меня точно не волновали. Но как здесь оказался Арф? – Так это Арф, значит? Как вам пришла в голову такая кличка, мистер Плезантс?
– Увы, столь мощный порыв гениальности слишком уж по-африкански самобытен для моего бледного ума. Благородный Арф, со всеми его блохами и паршой, был любовным подношением той эбеновой Венере, которая вытирает у нас пыль в комнатах, когда под руку не подворачивается серебро, чтобы его украсть. Её зовут Хусита, его – Ота, а Арф – символ их нежных уз. Надеюсь, он увяжется за тобой до самого дома.
Арф, разумеется, пошёл за мной. К тому времени, как я добрался до «Мессенджера», стемнело настолько, что работать было невозможно, а Эдди посчитал неразумным привлекать лишнее внимание и зажигать лампы. Рейнольдс и Эдди отправились в таверну на Рокетс-Лэндинг, а я повёл Арфа домой к миссис Клемм. Я скормил ему кое-какие объедки и пустил к себе на соломенный тюфяк. Я расспрашивал его о том, где он пропадал, но он лишь обнюхивал мои пальцы и хлопал ушами.
Всё воскресенье я провёл за печатью пятидесятидолларовых золотых сертификатов Государственного банка Кентукки – наштамповал аж на десять тысяч долларов. В «Вестнике» мы откопали запасы отличной тряпичной бумаги, и банкноты выглядели великолепно. Эдди, всё ещё пьяный после вчерашнего, собственноручно выводил на каждой купюре красными чернилами «подпись президента банка». Причём каждая подпись представляла собой новую анаграмму его собственного имени: Пил О. Гарланд (Peale O. Garland), А. Продегал Лейн (A. Prodegal Lane), Лёрн А. Годлип (Learn A. Godleap), И. Аполлд Гроун (E. Apalled Groan), Лоун А. А. Пледжер (Loan A. A. Pledger), Гейл Пан Дилер (Gaol Pan Dealer) – и так далее, больше двухсот вариантов. Иеремия, который и сам немного баловался писательством, поразился тому, как молниеносно Эдди выдавал эти анаграммы; Эдди же заявил, что это всего лишь простое применение принципов криптографии. Как по мне, Эдди вёл себя неоправданно нагло.
Чем лучше выглядели банкноты, тем сильнее я беспокоился. Люди ведь станут принимать их, и мы превратимся в заправских фальшивомонетчиков. Неужели так трудно отследить эти бумажки до зелёной краски, которую я одолжил, до Эдгара Аллана По, чьи анаграммы красовались на каждой купюре, и до печатных станков «Южного литературного вестника»? Мы сошлись на том, что пускать в ход банкноты в Ричмонде, где нас с Эдди все знали, было бы чистым безумием. Куда сложнее оказалось решить, кто будет носить деньги при себе. В итоге мы просто разделили их на три равные стопки и каждый рассовал свою долю по карманам. Едва Эдди припрятал свою часть, как тут же объявил, что завтра намерен отнести три банкноты городскому судебному чиновнику Ричмонда. Мы с Иеремией горячо протестовали, но Эдди упрямо стоял на своём: мол, хотя главная цель этих денег – финансирование полярной экспедиции на воздушном шаре, его женитьба на Вирджинии важна ничуть не меньше. «Просто ищет предлог, чтобы никуда не лететь»,