Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

«Гони!» – кричит заполошно Пантелеев, но поздно. Разбойники уже хватают лошадь за удила. Демид пытается отбиваться, машет арапником, но его бьют по голове, скидывают с козел и подступают к Пантелееву. «Барин… барин…», – стонет по-бабьи снизу Демид. Скрипят колеса, дробно ржет лошадь.

«Убьют, как есть убьют!» – ужаснулся Туманов и… пробудился.

Раннее утро. За окном чуть брезжит будущий рассвет.

– Барин… Просыпайтесь, барин, – шептала из приоткрытой двери Лукерья, загораживая от сквозняка пламя свечи.

– А? Который час? – вскинулся Туманов.

– Да уж четыре пробило, – ответила Лукерья.

– Что же, ты, дура, будишь меня в такую рань? – рассердился Петр Иванович.

– Там управитель, – зашептала, пятясь от хозяйского гнева, Лукерья. – Да не один. Очень, говорит, важно.

– Хорошо, – оглядываясь на жену, тихо проговорил Туманов. – Жди, сейчас буду.

Драть бы их за такое – и кухарку, и управляющего. Что может быть важного в четыре утра? Разве война? Ругая собственный либерализм, Петр Иванович поднялся, накинул халат, ополоснул лицо из кувшина и, зевая, последовал за Лукерьей к парадному входу, где обычно поджидал его управляющий.

Он и сейчас находился тут, только против обыкновения не прижимал к груди гроссбух, без которого никогда не являлся к отчету. Рядом стояли несколько мужиков, в том числе местный кузнец Митрофан Сапожников, а между ними еще один любопытный персонаж…

Нестарый, но уже поживший человек лет, наверное, тридцати. Высокий, худой и оттого сутулый. Лихорадочным блеском глаз он напоминал разочаровавшихся в жизни героев немецких писателей-романтиков. Одет он был как мелкий уездный чиновник, вконец обнищавший или проигравшийся. Не сказать, что платье его представляло собой лохмотья, но вид имело весьма непрезентабельный. Обычный сюртук и панталоны, только потертые и явно давно не стиранные, поскольку от них пахло костром и чем-то кислым. Из-под обшлагов и воротника выглядывала солома.

В стогу он, что ли, ночевал?

Под левым глазом у незнакомца лиловел свежий синяк.

– И что это значит, Савелий? – обратился Туманов к управляющему. – Что за представление?

– Федриста поймали, – пожал плечами управляющий. – Мужики поймали, ко мне привели. Вот Митрофан и привел.

– Федералиста?.. Очень интересно. – Туманов вскинул брови. – Скажи-ка мне, Митрофан, почему ты решил, что это федералист?

Сапожников откашлялся, потом, словно не зная куда девать руки, обхватил ими себя за плечи и произнес, гордый знанием ученого слова:

– Аги… тировал он, барин.

– За что агитировал? – заинтересовался Туманов.

Кузнец смутился. Крутил картуз в руках, краснел. Петр Иванович терпеливо ждал. Наконец Сапожников просиял и заявил:

– Он это… про державы говорил! На державы поделить надо Расею-матушку и еще на что-то!

– Во-от как… – протянул Туманов и спросил уже незнакомца: – Имеете что возразить, милсдарь?

Тот промолчал.

– Можа, сразу его ко мне, барин? – спросил кузнец.

– Спешишь ты слишком, Митрофан, – поморщился Туманов. – Не ты решаешь, не я. Суд решает.

* * *

Удивительно, но местный помещик оказался цивилизованным человеком, почти европейцем. Прежде чем запереть на нежилой половине господского дома, его свели в баню, никуда не торопили и ни в чем не ограничивали. Василий вдоволь погрелся и извел довольно воды. Париться не стал. Не любил он такое развлечение, да и в Европе подобное не принято.

Одежду у него отобрали, взамен оставили халат, нательную рубаху, кальсоны и сапоги, такие большие и растоптанные, что и думать не стоило о побеге.

Узилище тоже походило скорее на нумер в гостинице или трактире, чем на тюремную камеру. Приличная кровать, веселенькие обои на стенах, стол, два мягких креслица. О том, что он несвободен, говорили только наглухо забитое снаружи досками окно да узкая смотровая щель в дверях. Еще наличествовали каморка-нужник и рукомойник.

Что называется, живи не хочу.

Василий хмыкнул и завалился на кровать. Экая оказия! Неизвестно, что будет дальше, но отдохнуть в любом случае стоит. Кто знает, когда придется спать в следующий раз и при каких обстоятельствах. Некоторое время он размышлял о событиях минувшего дня и ночи и о том, почему народ, корневой, истинный русский народ обошелся с ним столь неласково. Эх, не понимали они своего счастья, прогресса, верных установлений не понимали!

Занятый такими мыслями, Василий сам не заметил, как уснул.

Разбудил его звук проворачиваемого в замке ключа. Что же, сейчас что-то решится. Василий запахнул халат и сел на кровати.

Дверь отворилась.

В узилище протиснулась толстая баба с подносом в руках. Зыркнув на Василия испуганно, баба поставила поднос на стол и торопливо выскочила за дверь. Вместо нее вошел давешний барин, а с ним звероватый мужик, заросший черной с проседью бородищей. Мужик расположился у входа, привалившись к косяку, а барин сел к столу. Глянув на Василия, улыбнулся и сказал:

– Вы не голодны? Присаживайтесь. Я гостей, даже таких, как вы, не травлю и не морю голодом.

Василий не стал чиниться и занял второе кресло. В последний раз он ел почти сутки назад, и предложение помещика пришлось кстати. Надо признать, хозяин не поскупился. В супнице исходила паром густая уха. Приподняв с другого блюда баранчик, Василий увидел большой кусок мяса с кашей.

– Премного благодарен, – произнес Василий. – Не ожидал.

– Пустое, – отмахнулся хозяин. – Давайте, что ли, познакомимся? Меня зовут Петр Иванович Туманов, я здешний помещик и поместный судья. Так что вы, – он усмехнулся, – удачно зашли. А вас как величать?

– Василий, – не отрываясь от еды, ответил арестант, – Василий Дмитриевич Муравьев.

– Вот как… – покивал Туманов. – Не из тех ли, – он приподнял брови, – Муравьевых?

– Родственник, – подтвердил Василий. – Дальний. Седьмая вода на киселе, если по чести.

– Понятно, – сказал Петр Иванович. – Но вы все равно помалкивайте об этом родстве. Я-то ладно, а деревенские могут не понять.

– А… этот? – спросил Василий, показывая на мужика.

– Глухонемой, – сказал Туманов. – Зато быстрый и очень сильный. Так что не надейтесь, если у вас были такие мысли, на меня напасть.

– Вы же благородный человек, – сморщился Василий, – зачем вы так про меня? Зачем ваши крестьяне так ко мне? За что?

– Воевали в этих местах, – ответил Туманов. – Уж извините, но пошалили здесь рылеевцы. Несколько деревенек пожгли, нам тоже досталось. Пять лет я ваших гонял, за то меня Пестель лично Владимиром с бантом отметил!

Видно было, что воспоминания живы еще в памяти помещика. Глаза сверкали, а усы топорщились, как у молодого гусара.

– Я тогда ребенок был, – заметил Василий.

– Вот и не лезли бы в политику, – отрезал Туманов. – Так что я вашу породу знаю, рылеевскую. Людей побили, все кругом разорили! К примеру, у кузнеца нашего, у Сапожникова, вся семья сгинула. Злы на вас людишки.

– Это бандиты, пена! – возразил Василий. – Такие везде бывают. Не