Белая птица судного дня - Екатерина Витальевна Белецкая

— Положи рюкзак, — снова велел Фома. — Иди с нами. Не пытайся убежать. Потому что бежать тебе некуда.

— А чего я сделал-то? — плаксиво спросил Авдей.

— Это предстоит выяснить, — ответил Фома.

* * *

— Так, Авдей. Давай по порядку, — приказал Фома. — Значит, ты полез в развалины Большого Дома, и там, в подвале, встретил некую женщину, которая не могла из подвала выбраться, потому что выход завалило двутаврами и строительным мусором во время разрушения конструкции?

— Ну, типа да, — кивнул Авдей. — Тётка-шепотуха, старая она. Так и было.

— И тебя ничего не смущает? — ласково спросил Фома.

— Не-а, — помотал головой Авдей. — Ничего.

— Это мышь, — произнес кто-то невидимый, словно бы из-за стены. — Змей, ты же понимаешь, это бесполезно.

— Ну почему же, — Фома усмехнулся. — Полезно. В назидание нам всем.

Разговор этот происходил в крошечной комнате, в которую Авдея привели псы и Фома. Псы ушли, Фома велел Авдею сесть на стульчик около стола, и Авдей увидел, что и стульчик, и стол — железные, и прикручены к полу намертво. Он снова испугался, и не зря, потому что Фома начал говорить и спрашивать, и вскоре от этих вопросов и своих же ответов у Авдея начала кружиться голова.

— Не могла выбраться, потому что во время разрушения дома её завали, — снова повторил Фома. — Авдей, сколько лет живёт человек? Неважно, мышь он, верхолаз, пёс, змея, лягушка, или кто ещё. Сколько?

— Ну… — Авдей задумался. — Лет шестьдесят. Когда-то и семьдесят, но это долго.

— А когда был разрушен Большой Дом? — спросил Фома бесстрастно.

— Триста лет назад, вроде, — всё ещё не понимая, ответил Авдей.

— Триста лет. А живут по шестьдесят, — продолжил Фома. — И тебя снова не смущает ничего, да?

— Нет, — ответил Авдей.

— На бумажке умеешь считать? Или тебе лучше на эрах объяснить? — прищурился Фома. — Триста эр — это сколько раз по шестьдесят?

— Пять, — автоматически ответил Авдей, и вдруг понял. — Так она…

— Она уже пять раз должна была умереть, — жестко сказал Фома. — Просто от старости, потому что никакой человек не живёт триста лет. С кем ты на самом деле разговаривал, мышь?

— С Тёткой-шепотухой, — немеющими губами сказал Авдей.

— Нет, — покачал головой Фома. — Это не могла быть тётка. Это было что-то другое. Ты видел, с кем говорил?

— Нет, — сказал Авдей. — Только голос слышал.

— Почему ты называл это существо Тёткой-шепотухой? — спросил Фома.

— Потому что она типа шепотом говорила, — сказал Авдей. — Тихонько так.

— И чего она говорила?

— Да всякое. Рассказывала… сказки, — Авдею вдруг стало стыдно, что он про сказки говорит, как маленький. — Ну и всякое другое тоже говорила.

— Что именно? — жестко спросил Фома.

— Ну… где это, можно барахла всякого добыть, на продажу, — признался Авдей.

— И где же?

— На завале, — тут же ответил Авдей. — Там, где всякий мусор валяется, и…

— Там, где ты убил Илью, или где-то ещё? — спросил Фома.

Авдей аж поперхнулся.

— Чего это я его убил? — спросил он. — Я не убивал…

— Не надо, — поморщился Фома. — Труп мы обнаружили в коллекторе, на следующий же день. С проломленной головой. Ты, как и все мыши, практически не умеешь врать, — Фома вздохнул. — Тебе не дано. Где ты взял кольцо, проданное под мостом, и серьги, которые ты отдал шлюхе на площадке для развода молодняка?

— Где? — ошарашено спросил Авдей.

— Где ты был сегодня. Ты отдал шлюхе старинные серьги из платины, с голубыми сапфирами, — объяснил Фома. — Где ты их взял?

— Где тётка сказала, — ответил Авдей, снова холодея. — Там, внизу. На завале.

— На каком завале? В утилизаторе? — спросил Фома настойчиво. — Как ты нашел дорогу в утилизатор?

— Так тётка сказала! — в отчаянии выкрикнул Авдей.

— Как она, сидя в заваленной двутаврами коморке, могла об этом узнать, ты тоже, конечно, не подумал. Впрочем, неважно. Побочный сегмент компонента Q. Дельта, — непонятно сказал Фома. — Значит, он был всё-таки ассимилирован не окончательно.

— Был, — возразил кто-то. — Сепарировался. Снова. Сильная воля.

— Авдей, скажи, Тётка-шепотуха что-то говорила о предмете, который лежит в твоём рюкзаке? — спросил Фома враз подобревшим голосом.

— Про коробульку? — уточнил Авдей. Фома покивал. — Она сказала что это, типа чтобы фонари подманить, и они на небе Викино имя напишут. Что это сильная коробулька, там серебряные были, они слабые, а эта сильная…

Он не договорил, потому что почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы.

— Она сильная, так, — согласился Фома. — Дальше?

— Она не заработала! Перегорела, что ли, — ответил Авдей. — Не прилетели фонари.

— А что произошло? — спросил Фома требовательно.

— Ну, типа она вспыхнула, посветилась немножко, и того, — ответил Авдей. — Работать перестала, сука…

— Понятно, — кивнул Фома. — Расскажи ещё про твои разговоры с тёткой.

— А чего рассказывать? Так, болтали просто, — ответил Авдей. — Сказки она мне рассказывала, старые. Про то, что завидовать плохо, с гадами всякими дружить не надо, и всё такое.

— А про что ещё? — требовательно спросил Фома.

— Про парней на машине, которые колдуна ловили, — ответил Авдей.

— И что же, поймали? — прищурился Фома.

— Шут их знает. Наверно, — пожал плечами Авдей. — Она не дорассказала. Дядь, а чё со мной будет? Я чего, это…

Фома ничего не ответил, отвернулся от Авдея, и глянул на дверь комнаты.

— Твой вердикт, змей? — спросил кто-то невидимый.

— Мышь, — пожал плечами Фома. — Как и все. Не умеет видеть простейшие причинно-следственные связи, не обладает даже начатками логического мышления, не умеет сопоставлять факты даже