Последняя неделя - Александр Фрост

Второго января, вернувшись домой в десятом часу, Морозов понял, что у него были гости.

Январь начался у него со сдачи дел.

Двадцатого числа надлежало быть в Москве; стало быть, до пятнадцатого следовало передать всё, что оставалось, и подписать всё, что накопилось. Дела эти были уже не его: за декабрь Вельяминов раздал их по другим столам, оставив ему одно — производство по Дементьеву, которое Морозов дописывал сам, потому что передать его было нельзя никому.

Фельдшер сидел в предварительном заключении, давал показания охотно и подписывал всё, что писали. Прокурорский надзор, получив двадцать шесть листов, поначалу не поверил и прислал товарища прокурора допросить обвиняемого лично; тот вернулся озадаченный и распорядился выделить в отдельные производства ещё три эпизода.

Обвинительный акт готовился по двум смертям — Пыжова и чиновника Морозова, — и по обеим Дементьев сознался письменно.

О второй из них Морозов писал сам, своей рукой, о себе, в третьем лице, и в этом было нечто такое, чего он никому не смог бы объяснить.

Кроме дел, у него оставалось четырнадцать дней и список того, что следовало сделать перед отъездом. Список был короткий и весь состоял из людей.

И вот второго января, в десятом часу вечера, он поднялся к себе — и понял это на площадке, ещё не отпирая двери, по мелочи, которую сам же завёл в мае: тонкая нитка, приклеенная хлебным мякишем поперёк дверной щели у нижней петли, лежала оборванной.

Он постоял, прислушался, отпер и вошёл, держа правую руку в кармане пальто.

В комнате никого не было.

И в комнате, если смотреть обыкновенным глазом, ничего не изменилось.

Морозов зажёг лампу и обошёл её по кругу, как обходил за год сотню чужих комнат.

Кровать заправлена, как он оставил. Книги на полке стоят ровно — но третий том снизу выдвинут на четверть вершка. Чемодан под кроватью задвинут глубже обычного: он ставил его так, чтобы угол выходил на щербину в половице, а теперь угол стоял за щербиной. Стопка бумаг на столе сложена аккуратно, но верхний лист лежал теперь надписью вниз.

Работали чисто, но работали не сыщики. Сыщик после себя оставляет либо разгром, либо идеальный порядок, а этот старался вернуть всё на место и в трёх местах ошибся.

Морозов присел у двери и осмотрел замок.

Царапин на личинке было довольно, и все свежие: работали отмычкой, не ключом, и работали не первым сортом — человек умелый оставляет два-три следа, а тут их было с десяток. Значит, лез не Кондрат: тот, по словам Дементьева, входил в запертое, как в своё.

Он посмотрел пол. Вода с сапог не натекла — стало быть, обувь вытирали на площадке, а на площадке снегу нет: значит, гость пришёл не с улицы прямо, а посидел где-то в доме, обсох. У дворника? У соседей?

Он вышел и спустился к дворнику.

Дворник Игнат, за год привыкший к жильцу из сыскного и не удивлявшийся уже ничему, показал: днём приходил слесарь, от домовладельца, чинить замок в третьем этаже, у генеральши. Пробыл часа полтора. Молодой, рябоватый, с сумкой.

— От какого домовладельца?

— От нашего, известно.

— Игнат, а генеральша тебе про замок говорила?

Дворник почесал в затылке.

— Не говорила, — признался он. — Он сам сказал.

Ящик стола был заперт, как и утром.

Морозов отпер его и посмотрел.

Тетрадь лежала. Обе пуговицы лежали. Тряпица лежала, и в тряпице — медная застёжка с оленьей мордой.

Он взял её в руки и вышел на середину комнаты.

Ничего не тронуто. Ничего не взято. Замок цел — стало быть, отпирали отмычкой и заперли обратно.

Человек, входивший сюда сегодня, отпер ящик, увидел вещь, ради которой в этом городе за год убили четверых, — и не взял её.

Морозов постоял, погасил лампу и в темноте посмотрел на застёжку.

Она светилась, как всегда.

— Стало быть, ты приходил не за ней, — сказал он вслух. — Ты приходил посмотреть, есть ли она.

Утром третьего числа он доложил об этом Вельяминову.

Начальник отделения выслушал, снял очки и потёр глаза — жест, который за год Морозов выучил и по которому знал: сейчас будет плохое.

— Александр Петрович, — сказал Вельяминов. — Садитесь. Я вам обязан сообщить, и лучше вам услышать это от меня.

Он придвинул бумагу.

— Вчера, вторым числом, по департаменту назначена ревизия вещественных доказательств по всем производствам сыскного отделения за тринадцатый год. Полная, поимённая, с проверкой описей.

Морозов взял бумагу и прочёл.

Читал он её долго — не оттого, что она была длинной, а оттого, что ему нужно было время.

Ревизия назначалась «в порядке общего надзора», сроком с седьмого января, комиссия из трёх лиц. Проверке подлежали все предметы, приобщённые к делам, с обязательным сличением по описям и с составлением акта по каждому производству, где обнаружится расхождение.

За тринадцатый год через стол Морозова прошло семь дел. По шести из них вещественные доказательства лежали в шкафу отделения, опечатанные, в полном комплекте.

По седьмому — по делу об угаре на Слоновой улице — один предмет лежал в ящике его письменного стола на Свечном переулке, в тряпице, в трёх верстах отсюда.

Он положил бумагу.

— Ваше превосходительство. Это назначено случайно?

— За двадцать два года службы, — сказал Вельяминов, — я видел общую ревизию вещественных доказательств трижды. Всякий раз она назначалась не случайно. — Он посмотрел прямо. — Морозов, я вас спрошу один раз, и вы ответьте мне правду, потому что я обязан знать, что защищаю. У вас в описях всё в порядке?

Морозов молчал ровно две секунды.

Врать не имело смысла: ревизия установила бы всё через четыре дня. Сказать правду означало поставить начальника отделения перед необходимостью либо доложить, либо стать соучастником.

— Нет, — сказал он.

Вельяминов очень медленно откинулся на спинку.

— Что?

— По делу об угаре на Слоновой к производству приобщён предмет: застёжка медная, литая, длиною три вершка. По моему рапорту от апреля месяца предмет оставлен на хранении при отделении ввиду возможной связи с иными делами. Рапорт вами утверждён.

— И?

— И предмет находится не при отделении, — сказал Морозов. — Он находится у меня дома. Пятый месяц.

В кабинете стало очень тихо.

— Вы понимаете, — сказал наконец Вельяминов