Последняя неделя - Александр Фрост

Морозов взял бумагу и прочёл резолюцию сам.

Она была в одну строку, писанная знакомым ровным почерком чиновника, который два месяца назад сказал ему: врать не стану, а недоговаривать буду.

«Согласенъ. Въ составъ комиссіи включить чиновника означеннаго отдѣленія».

— И вот что ещё, — прибавил Бекетов. — Я нынче утром, до вас, ходил в шкаф сличать по трём делам. Опись за тринадцатый год я знаю наизусть, я её сам переписывал. И, Александр Петрович... по угарному делу застёжка в шкафу есть.

— Есть, — сказал Морозов. — Я её сдал полчаса назад, при двух свидетелях, с рапортом.

Бекетов помолчал.

— Стало быть, до третьего января её там не было.

— Не было.

— И вы мне это говорите сами.

— Говорю сами, — сказал Морозов. — Оттого, что вы бы это установили и без меня, а я предпочитаю, чтобы в вашем акте стояло не «обнаружено расхождение», а «расхождение устранено чиновником добровольно, с рапортом».

— Это, — медленно сказал Аполлинарий Львович, — почти одно и то же.

— Почти, — согласился Морозов. — Но в судебной палате из этого «почти» вырастает года три разницы.

Он вернул бумагу.

— И, Аполлинарий Львович. Вы понимаете, что вас поставили в положение отвратительное.

— Понимаю, — сказал Бекетов. — Я обязан проверить ваши описи и, ежели найду расхождение, составить акт. И акт этот подпишу я. Не департамент, не комиссия — я, потому что я третий член от отделения.

— И вы его подпишете.

— Подпишу, — сказал Бекетов и посмотрел ему в глаза. — Александр Петрович, я вам врать не стану: если найду — подпишу. Оттого я вам сейчас и говорю об этом в коридоре, а не молчу до седьмого.

— Благодарю, — сказал Морозов, и это была правда.

Он вернулся к себе за стол, сел и просидел без движения минут десять, разбирая по частям то, что узнал за час.

Первое: в его комнате были и застёжку видели.

Второе: назавтра назначена ревизия, и назначил её состав человек, которому Морозов сам, добровольно, в ноябре подал двенадцать листов доклада о своих встречах с Иваном Ивановичем.

Третье: в комиссию поставлен единственный человек в отделении, который полгода вёл счёт его странностям, — и поставлен так, что его порядочность работает против Морозова вернее всякой подлости.

И четвёртое, самое неприятное.

Всё это было устроено с тем же почерком, который он изучил за год до последней чёрточки: не бить, а подвести; не приказывать, а поставить человека в положение, где он сам сделает нужное.

Так работал Иван Иванович.

Только Иван Иванович не пишет резолюций на бумагах департамента полиции.

Слесаря искали Дроботов и Свешников — вместе, что само по себе было зрелищем: старый надзиратель в шинели горбом и жандармский ротмистр, стриженный под гребёнку, ходили по Свечному и Николаевской, расспрашивая дворников.

Нашли за сутки, и нашли не слесаря, а его отсутствие.

Дроботов вёл этот обход по своей методе: не спрашивал «не видали ли такого-то», а заходил к дворникам и заводил разговор о том, как нынче воруют и как в позапрошлом годе у Пяти углов обнесли целую квартиру. Дворники, разогревшись, сами вспоминали, кто у них на неделе ходил чужой.

Свешников, наблюдавший это, сказал после:

— Кузьма Игнатьевич, у нас в корпусе за такой опрос дают выговор. Он не оформлен.

— А у нас, ваше благородие, за оформленный опрос дворники запираются и молчат, — сказал Дроботов. — Оформленный-то опрос человека пугает: он думает, его самого подозревают. А так — поговорили, и он тебе всё выложил.

— И как это заносить в дело?

— А никак, — сказал надзиратель. — В дело заносится то, что мы после нашли.

Домовладелец слесаря не посылал. Замка у генеральши во втором этаже никто не чинил, и генеральша, допрошенная лично, показала, что замок у неё исправен третий год и что никакого мастера она в глаза не видела.

Стало быть, человек с сумкой пришёл, назвался, посидел в тепле, дождался, пока жильцы разойдутся, поднялся в четвёртый этаж, отпер отмычкой чужую комнату, осмотрел её, отпер ящик стола, поглядел на застёжку и ушёл, ничего не взяв.

— Молодой, рябоватый, с сумкой, — перечислял Свешников. — Александр Петрович, это описание годится на четверть Петербурга.

— На четверть Петербурга, — согласился Морозов. — Но не на четверть тех, кто умеет отпирать врезные замки отмычкой и делает это скверно.

— Скверно?

— Царапин десяток, — сказал Морозов. — Кондрат, судя по описанию Дементьева, работал бы чище. Этот учился недавно.

Дроботов почесал ус.

— Стало быть, наняли, — сказал он. — Как мальчишек, как трубочиста. Дали три рубля и сказали: поди, погляди, лежит ли в столе такая-то штука, и не бери.

— Именно, — сказал Морозов. — И вот на этом, Кузьма Игнатьевич, мы его и возьмём. Потому что нанятый за три рубля не знает, зачем его послали, — а стало быть, и не боится.

Второе случилось четвёртого января, и случилось хуже первого.

Утром этого дня Морозов заходил к Стеше — тот самый раз, о котором обещал: не по делу.

Он просидел у неё час, и час этот вышел странный. Говорили о пустяках: о том, что цены на дрова поднялись, что у постоялицы в третьем номере родился мальчик, что зима нынче сырая. Про Москву не говорили вовсе.

Уже надевая пальто, он сказал:

— Стеша. Ко мне позавчера в комнату лазили.

Она обернулась от самовара.

— Взяли что?

— Ничего. Посмотрели и ушли.

— Стало быть, скоро придут за самим, — спокойно сказала она и вытерла руки. — Александр Петрович. Я тебе двух парней дам. Мои, надёжные, из бывших грузчиков. Пусть у тебя во дворе постоят ночь-другую.

— Не надо.

— Надо.

— Стеша, — сказал он. — Если у чиновника сыскной полиции во дворе стоят твои люди, то через неделю об этом будет знать весь Петербург, и в моём деле появится ещё одна строчка: поддерживает связь с содержательницей меблированных комнат. Она там уже есть, эта строчка. Мне вторую не нужно.

Стеша посмотрела на него долгим взглядом.

— Дурак ты, — сказала она без злости. — Ну, как знаешь.

В четвёртом часу пополудни в отделение явился швейцар из дома на Свечном — не дворник Игнат, а швейцар, служивший в соседнем подъезде, — и