Сорок один двор - Александр Фрост

Двадцать первый год начался с того, что перерезали дорогу.

В январе в уездах к северу и западу поднялись крестьяне.

Началось это из-за развёрстки: хлеб брали по нормам, установленным зимой, а нормы эти считались по урожаю, которого не было.

К февралю восстание охватило полосу от Ишима до Тобольска, и повстанцы заняли железную дорогу.

Для Ново-Николаевска это значило одно.

Город, который кормился привозным и который третий год держался на подвозе, остался без него.

Морозов записал в феврале:

«Дорога стоитъ съ 21 января.

Въ городѣ хлѣба на десять дней. Пайка нѣтъ второй мѣсяцъ, выдаютъ черезъ разъ и половину».

Отдел в эти месяцы работал впустую и знал это.

Дела шли, заявления принимались, а раскрыть было нельзя почти ничего: город стоял без хлеба, и всё, что в нём происходило, происходило из-за хлеба.

Морозов записал в марте:

«За февраль принято 84 дѣла. Изъ нихъ 61 — кражи съѣстного.

Крадутъ всѣ и у всѣхъ. Изъ шестидесяти одного раскрыто девять, и всѣ девять — тѣ, гдѣ воръ попался на мѣстѣ.

Искать прочихъ безполезно: въ городѣ нѣтъ ни одного человѣка, который отказался бы отъ краденаго хлѣба».

И ниже:

«Сіе есть то состояніе, при которомъ сыскъ не работаетъ вовсе.

Не оттого, что мы худы, а оттого, что преступленіе сдѣлалось всеобщимъ, а всеобщее преступленіе не раскрывается: оно прекращается только тогда, когда людей накормятъ».

Восстание подавили к весне.

Как именно — Морозов знал по бумагам, доходившим до отдела, и по рассказам тех, кто приезжал с севера, и знал достаточно, чтобы не писать об этом в тетради подробно.

Он записал только:

«О томъ, что дѣлалось въ уѣздахъ съ февраля по апрѣль, я записывать не стану.

Не изъ осторожности, а оттого, что записанное мною съ чужихъ словъ не будетъ ни доказательствомъ, ни свидѣтельствомъ, а будетъ слухомъ.

А слуховъ объ этомъ и безъ меня довольно».

Дом на Владимировской зиму двадцать первого пережил хуже, чем тифозную.

В феврале умерла Марья Тимофеевна — шестидесяти восьми лет, от воспаления лёгких, за четыре дня.

Внук её, которому шёл шестнадцатый год, остался в доме и работал на дровяном складе.

В марте слёг Свищов.

Ему было шестьдесят девять, и слёг он не от голода и не от болезни, а от того, что называется старостью: перестал выходить, после перестал вставать.

Морозов приезжал к нему всякую неделю.

Разговаривали они мало: старик к весне стал тяжело слышать.

Но однажды, в апреле, Свищов сказал то, что Морозов записал в тот же вечер.

— Александр Петрович. Я вот лежу и считаю.

— Что считаете?

— Года, — сказал Свищов. — Мне тут семнадцать лет. А там я прожил пятьдесят два.

Он посмотрел в потолок.

— И, знаешь, что мне нынче чудно? Я того уже почти не помню. Я помню, что было электричество и что летали. А как жил — нет.

Он помолчал.

— Выходит, я тут дольше прожил, чем там. Не годами, а вот этим самым — тем, что помню.

Голод пришёл весной.

Не тот, что в Поволжье, — о поволжском в городе узнали летом, из газет и от беженцев, — а свой, сибирский, тихий.

Сибирь была хлебная губерния, и голода в ней быть не могло.

Он был.

В апреле в городе начали умирать от истощения, и Морозов узнал об этом первым из тех, кто по должности мог узнать: за апрель отдел принял девять дел, где причиной смерти значилось «истощение», а обстоятельства были такие, что требовали проверки.

Он проверил все девять.

Ни одно не оказалось убийством.

А в марте в стране переменилось то, чего Морозов ждал с осени двадцатого и о чём знал из прежней жизни: развёрстку заменили налогом.

В городе это почувствовали не сразу.

Первые признаки Морозов увидел в мае, и увидел их по своей части.

На Ярмарочной площади открылся базар.

Не тот, что существовал всё время и на котором меняли соль на муку, а настоящий: с рядами, с лотками, с товаром, выложенным напоказ.

К июню базар занял площадь целиком.

В июле открылись первые частные лавки — сперва съестные, после мануфактурные.

А в августе на Барнаульской открылась лавка, при виде которой Морозов остановился посреди улицы.

Лавка была старьёвщика.

На витрине лежали: самовар, два подсвечника, оклады без икон, часы, серебряные ложки, кольца, портсигары.

И медные пряжки.

Он зашёл и пробыл там двадцать минут, разглядывая товар и разговаривая с хозяином о ценах.

Хозяин оказался из тех, кого Морозов знал по картотеке: до семнадцатого года держал ссудную кассу на Барнаульской, в восемнадцатом закрылся, четыре года служил конторщиком, а в августе двадцать первого открылся снова.

— И как торговля? — спросил Морозов.

— Несут, — сказал хозяин. — Товарищ начальник, вы не поверите: за три недели у меня прошло больше, чем прежде за полгода.

— Отчего же?

— Оттого, что люди четыре года не продавали, а копили, — сказал он. — У всякого в сундуке лежит, и всякому есть нечего.

Морозов записал это вечером и приписал:

«Городъ понесётъ въ лавки всё, что пряталъ съ 1917 года.

Изъ чего слѣдуетъ двоякое.

Первое: черезъ полгода мы будемъ знать о городѣ больше, чѣмъ знали за четыре года, ибо всякая вещь принесётъ съ собою исторію.

И второе: черезъ полгода въ городѣ станетъ вдвое больше кражъ, ибо покуда вещь лежитъ въ сундукѣ, её красть некому, а покуда она въ лавкѣ — есть кому».

Пряжки были обыкновенные: сбруйные, конские, мещанские.

Ни одна из них не была той.

Он вышел и записал в тетради вечером:

«Съ августа 1921 г. въ городѣ вновь торгуютъ старьёмъ.

Сіе значитъ, что всё, что восемь лѣтъ лежало по сундукамъ, нынче понесутъ продавать.

И значитъ, что предметы, которыхъ я не досчитываюсь, могутъ появиться.

Изъ сорока восьми: тридцать четыре у меня. Пять считались утраченными ещё при нёмъ. Одна въ Петроградѣ, въ шкапу сыскного отдѣленія, ежели шкапъ тотъ цѣлъ.

Остаются восемь, о которыхъ неизвѣстно ничего».

Восемь.

Морозов посчитал это заново, при лампе, и получил то же самое.

Сорок восемь по списку.

Тридцать четыре в погребе под кладбищенской сторожкой.

Одна — застёжка с оленьей мордой — в казённом шкафу петербургского, ныне петроградского сыскного отделения, где она лежала с января тринадцатого года и о которой он ничего не знал с