Я стану лордом! - Иннокентий

[Носитель принят.]

[Состояние: критическое. Кровопотеря.]

[До остановки сердца: 40 с.]

Строчки висели прямо перед глазами — бледные, чуть дрожащие. Последняя цифра менялась. Тридцать девять. Тридцать восемь.

Шатилов решил, что это реклама. Что он задремал на кухне перед телевизором и какой-нибудь банк опять обещает ему кредит под смешной процент. Потом он понял, что не может вдохнуть.

На груди лежало тяжёлое, мокрое и тёплое. Оно пахло железом, мочой и луком. Он дёрнулся, тяжесть съехала набок, и над ним оказалось лицо — чужое, бородатое, с открытым ртом, в котором не хватало передних зубов. Бородач смотрел в небо и не моргал. С нижней губы у него тянулась на Шатилова красная нитка слюны.

Тридцать пять.

Последнее, что он помнил, — кухню. Зелёные цифры на микроволновке: 02:14. Чай в кружке остыл, а он всё не мог встать, потому что на грудь ему сел кто-то большой и не собирался слезать. Он ещё успел подумать: глупо. И ещё: Димке так и не позвонил.

Теперь вместо потолка было небо — низкое, в дыму, рыжее снизу. Кругом кричали. Звенело железо. Где-то рядом мерно били в дерево чем-то тяжёлым — бух, бух, — как сваю забивают.

Тридцать.

Левая сторона шеи была горячей и липкой. Он поднял руку. Рука поднялась не сразу, тяжело, и пальцы нашли под ухом дыру. Мясо было разорвано сбоку, и оттуда толчками, не сильно, но упрямо, шло тёплое. Тёмное. Не фонтан. Вена, не артерия: с артерией он бы уже ничего не считал.

Пальцы сделали то, чему его учили двадцать с лишним лет назад и что он потом сам вдалбливал курсантам. Большой палец — в рану, глубоко, и прижать. Больно было так, что небо потемнело, а строчки мигнули.

[До остановки сердца: 24 с.]

— Да понял я, — прохрипел он.

Голос был сиплый, ломкий, молодой. Не его.

Нужна тряпка. Свободной рукой он зашарил вокруг: доски, мокрые, в песке, щепа, холодная рука бородача. Рукав. Широкий, суконный. Он рванул — сукно не поддалось. Тогда он вцепился в него зубами, мотнул головой, и полоса отошла с треском. Скомкал. Вытащил палец и сразу забил в рану тряпку — плотно, как пыж в ствол, — и прижал ладонью.

Теперь ремень. На бородаче был ремень, но пряжка не давалась: пальцы скользили, толстые, тупые, не свои.

[До остановки сердца: 15 с.]

Он дёрнул, и пряжка вылетела вместе с куском кожи.

Просто так жгут на шею не наложишь — сам себя и задушишь. Нужна опора с другой стороны: шина, палка или собственная рука. Шатилов закинул правую руку на голову, прижал локоть к уху и обмотал ремень вокруг шеи и руки разом, поверх тряпки. Затянул так, что в глазах поплыли круги.

Цифры остановились на семи.

Повисели. Мигнули.

[Состояние: тяжёлое. Кровотечение остановлено.]

[Задача: выжить. Срок: не указан.]

— Спасибо, — сказал Шатилов небу. — Очень помогли.

Он полежал так, с рукой, примотанной к голове, похожий на школьника, который поднял руку и забыл её опустить. Над дымом, в рыжем разрыве, висела звезда с хвостом — длинная, мутная, неправильная. Таких звёзд не бывает, подумал он. Ну и ладно. Таких строчек тоже не бывает.

Впервые за двадцать шесть лет службы ему поставили задачу, с которой он был согласен целиком.

* * *

— Лестница! Справа, мать твою, справа!

Кричали над самым ухом. Шатилов понял каждое слово и тут же понял другое: слова были не русские. Он слышал это так же ясно, как слышат чужой акцент, — другие звуки, раскатистое рычащее «р», ударения не на своих местах. А смысл доходил сам, без перевода. Язык сидел где-то в горле, свой, привычный, хотя Шатилов мог поклясться, что ни дня его не учил.

Он повернул голову, насколько пускал ремень. Он лежал на деревянном настиле, на стене. Слева поднимались каменные зубцы, между ними чернели бойницы. Поверх зубцов была пристроена деревянная галерея с навесом, и навес был весь в стрелах. Справа настил обрывался вниз, во двор, и во дворе метались люди с факелами. Пахло дымом, смолой, горелым мясом и, почему-то, яблоками.

[Угроза. Сверху справа. 2 м.]

Он не успел подумать. Тело — худое, слабое, чужое — само дёрнулось влево, и туда, где только что была голова, с хрустом вошёл топор. В доски, по самый обух.

Над ним стоял человек. Полосатые штаны, жёлтое с красным. Рукава куртки разрезаны вдоль, и из прорезей торчит синяя подкладка. На голове железная шляпа с полями. Из всего этого Шатилову почему-то запомнились рукава: в таком на войну ходят только клоуны. Клоун выдёргивал топор из доски, упираясь в неё сапогом, и ругался — на этот раз на языке, которого Шатилов не понимал совсем.

Два метра, отметил какой-то спокойный угол сознания. Метры. Хорошо хоть не футы.

Правая рука была примотана к голове. Левая шарила по доскам. Под пальцы попалось древко — обломок копья локтя в два длиной, с железным наконечником, липким от чужой крови.

Топор вышел из доски. Клоун перехватил его двумя руками и поднял над головой.

Шатилов смотрел на него снизу. Смотрел не на топор, хотя на топор хотелось смотреть больше всего на свете, а в бок, туда, где под поднятой рукой расходилась куртка. Куртка была непростая: стёганая, а под стёжкой бугрились пластины, наклёпанные изнутри. Бригантина. На боку у бригантины ремни. Когда руку задирают, ремни расходятся, и под мышкой остаётся одна рубаха.

Он смотрел туда секунду, не больше, и место под мышкой вдруг проступило тонким бледным контуром, обведённым по воздуху.

[Анализ. Уязвимость: подмышечная впадина. Защиты нет.]

Он ударил снизу вверх — всем, что было в этом теле, всей его жалкой силой. Наконечник вошёл в контур легко, гораздо легче, чем он ждал. Клоун охнул совсем по-человечески, топор выпал у него из рук и стукнул обухом по доскам рядом с ухом Шатилова. Потом клоун сел. Посидел. И лёг на него сверху, всем весом.

[Противник уничтожен. Опыт: +35.]

Шатилова вырвало.

Прямо на себя, на чужой рукав, на ремень. Рвать было нечем: желудок у этого тела оказался пустой, и наружу шла горькая жёлтая вода. Он не удивился. Убивать ему приходилось и раньше. А тело — нет. Тело делало это впервые, и тело было против.

Он выполз из-под клоуна, сел, привалился спиной к зубцу и посмотрел на свои ноги.

Ноги