Я стану лордом! - Иннокентий

Потом старик отвязал от пояса флягу, обтянутую кожей, и протянул.

— На. Глотни.

В фляге было пиво — тёплое, кислое, тёмное. Шатилов сделал глоток, и тело приняло его с такой благодарностью, что у него защипало в глазах. Он сделал второй.

— Хорош, — сказал старик и отобрал флягу. — Тебе с двух глотков дурно станет. Знаю я тебя.

Он помолчал, глядя на Шатилова поверх нашлёпки.

— Кипятком, значит.

— Значит.

— И дверь с петель.

— Бондарь снял.

— Вашек-то? Вашек и бочку не откроет, если ему не сказать, с какого боку браться. — Старик опять помолчал. Он смотрел, как Шатилов держит руки, как сидит, как дышит. — Ты, Левый, всю жизнь заикался. «Р-р-ржига, д-дай п-перо». А тут орёшь, как сотник на смотру.

Шатилов не ответил. Ответить было нечего. Он не знал, что Левый заикался.

— Болт в шею, — сказал он наконец. — Может, вышибло.

— Может, — согласился Ржига. Он отвязал нашлёпку, вытер под ней рукавом — Шатилов увидел две тёмные дыры и рубец — и привязал обратно. — Всякое бывает. У меня кум, когда его конь лягнул, по-учёному заговорил. Правда, через неделю помер.

А потом на стену поднялся хозяин.

Шатилов понял, что это хозяин, не по одежде и не по свите, хотя свита была: двое в латах, с факелами. Он понял по тому, как стали люди. Как выпрямился безносый, как замолчал плачущий, как отступил с дороги парень с ведром.

И по тому, как повело его собственное тело.

У Шатилова подогнулись колени. Сами. Он устоял, схватившись за зубец, но спина сама собой пригнулась, плечи поползли к ушам, а голова опустилась. Тело знало этого человека. И тело хотело стать маленьким-маленьким, незаметным, плоским.

В горле поднялось слово. Не его слово. Тело выталкивало его наружу само.

Отец.

Шатилов сглотнул и не сказал.

Хозяин был огромный — выше безносого на полголовы и шире в плечах, хотя казалось, что шире уже некуда. Седой, с коротко стриженной седой бородой, с тяжёлым тёмным лицом в глубоких складках. Он хромал на правую ногу, но шёл быстро, и доски под ним прогибались. На нём была бригантина, когда-то, наверное, богатая, бархатная, а теперь вся в рубцах и вмятинах. В левой руке он держал меч. В правой — два грецких ореха.

Он остановился перед Шатиловым и сжал кулак. Орехи хрустнули.

Хозяин долго смотрел ему на шею. На тряпку, на ремень, на палку, примотанную от плеча к виску. Потом в лицо. Глаза у него были светлые, водянистые, без всякого выражения, и Шатилов понял, что этот человек смотрел на мёртвых чаще, чем на живых.

— Я тебе глаза закрывал, — сказал хозяин.

Голос был низкий, с хрипотцой, ровный. Без удивления, без страха.

— Час назад. Вот этой рукой.

Он показал руку. В руке, среди скорлупы, белели ядрышки.

Шатилов сам не понял, откуда это взялось. Наверное, из той же спокойной части головы, которая считала метры.

— Плохо закрыли, — сказал он.

Безносый кашлянул. Двое в латах переглянулись. Кто-то сзади перестал дышать.

Хозяин ничего не ответил. Он выбрал из горсти ядрышко, сунул в рот и стал жевать, не сводя с Шатилова светлых глаз. Жевал он долго, основательно, будто ничего важнее в мире не было, чем этот орех.

— Пан Ольдржих, — подал голос безносый. — Это он нужник углядел. Лезли с кошками, шестеро. Мы б и не услыхали. Если б не Левый…

— Знаю, — сказал хозяин, не оборачиваясь. — Видел снизу.

Он шагнул к зубцу, тяжело опёрся на камень и посмотрел вниз, на юг, туда, где под нужной башней на камнях лежали двое в пёстром и над ними ещё курился пар.

— Кипятком? — спросил он.

— Кипятком, — сказал Шатилов.

Хозяин хмыкнул. Это было похоже на карканье — отрывистое, сухое, без всякого веселья.

Он снова повернулся к Шатилову. Посмотрел на него ещё раз, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую считали сдохшей, а она вдруг встала и пошла.

— Раз встал, — сказал он, — стой на стене. Мёртвому пайка не положено. Живому — половина.

И пошёл дальше по настилу, хромая, вытряхивая из кулака скорлупу. Двое в латах двинулись за ним.

Проходя мимо безносого, хозяин замедлил шаг и что-то сказал — тихо, одними губами. Шатилов не должен был этого услышать. Но уши у этого тела были такие же молодые, как глаза.

— Глаз с него не спускай, Ржига.

* * *

Безносый Ржига глаз с него не спускал, но и делать ничего не стал. Он вообще больше ничего не делал: сидел на своей бочке и смотрел, как Шатилов смотрит на звезду.

А Шатилов вдруг понял, что хочет есть.

Нет. Не так. Он хотел есть всю жизнь, обычно, по-людски: в обед, после выхода, ночью у холодильника. Это было другое. В животе открылась дыра, и в дыру утекало всё — силы, мысли, звуки. Так голодны бывают, наверное, только звери после зимы.

[Ускоренная перестройка: долг.]

[Требуется питание.]

— Иди ты, — сказал ему Шатилов.

Тонда вынырнул откуда-то сбоку и сунул ему в руку луковицу.

— На. В кладовой спёр, пока все на стене. Ты ж не скажешь.

Шатилов съел луковицу целиком, с шелухой, не почувствовав ни вкуса, ни горечи. Дыра в животе её даже не заметила.

Мимо прошёл парень с ведром. За поясом у парня торчала горбушка — чёрная, ноздреватая, в половину ладони. Шатилов смотрел на эту горбушку так, как не смотрел ни на одну женщину за всю свою жизнь. Рука сама потянулась к ней.

— Левый, — донеслось откуда-то издалека, голосом Тонды. — Левый, ты чего белый такой?

Стена накренилась. Небо уехало вбок, а звезда с хвостом проплыла через всё поле зрения, как сигнальная ракета, только медленно. Потом доски ударили его по щеке.

Последнее, что он увидел, — строчку.

[Состояние: истощение.]

Хоть что-то в этом мире не врёт, успел подумать он.

* * *

Пахло травами.

Сухими, пыльными, горькими — полынью, мятой, ещё чем-то, чего он не знал. И дымом. Не пожарным, а табачным, крепким и сладковатым, от трубки.

Шатилов лежал на соломе. Солома кололась сквозь рубаху. Над ним был потолок — низкий, тёмный, в балках, и с балок свисали пучки, связки, мешочки. Горела свеча. Шея болела ровно, тупо, но тряпки и палки на ней больше не было: шею туго стягивало что-то чистое, и от этого чистого пахло мёдом.

Он хотел повернуть голову и не смог.

Голову ему держали.

Над ним склонилась женщина. Немолодая, но и