Укротитель Драконов 5 - Ярослав Мечников

со звуком, будто гора дышит через кровь. Потом оттуда что-то вышло. Двое ушли вниз и домой уже не вернулись. Третий вернулся на своих ногах, дошёл до длинного двора, позвал мать по имени и улыбнулся ей. Когда она подошла, он… — Дед оборвал фразу и провёл языком по губам. — Его пришлось остановить. После того отец собрал весь Очаг, велел заткнуть горло камнем и залить швы глиной с толчёной драконьей костью. Каждого ребёнка Громовых с тех пор приводят сюда однажды, показывают стену и запрещают подходить. Тебя я привёл в пять лет. Ясеня годом позже.

Он постучал посохом по кладке, и звук ушёл внутрь глухо.

— Потому выбрось это место из головы. Горло закрыто ради племени, и говорить о нём за пределами семьи нельзя. Слишком многие решат, что старый путь можно открыть снова, особенно теперь, когда Мгла поднялась, а молодёжь хочет силы быстрее, чем тело успевает её принять.

Я твёрдо покачал головой. Такого ответа мне было мало. Подошёл к Сухарю, положил ладонь ему на морду и почувствовал, насколько холоднее стала чешуя возле ноздрей. Он сразу прижался ко мне всем весом, заставив упереться ногой в камень, и поднял глаза. Лиловый отсвет плыл в них мутным пятном, взгляд уже терял фокус, словно подросток с трудом удерживал перед собой моё лицо.

Дед смотрел на нас долго.

— Я кладку не открою, — произнёс он наконец. — Через двое суток Совет. Ветряные уже положили камень сомнения перед старейшинами и привели Серую Печать, а ты в первый же рассвет после возвращения собрался вскрыть родовой запрет, из которого когда-то пришла смерть. Дай им такой подарок, и они разнесут его по всему Чёрному Когтю прежде полудня. Скажут, что чужое в твоём теле почуяло дорогу вниз и тянется к ней через теневого зверя. После этого мой обет станет пустым звуком, Кремень назовут выжившей из ума, а троих драконов объявят доказательством порчи. Я могу поставить против старейшин своё имя. Против страха всего племени одного имени уже не хватит.

Злость поднялась во мне быстро, горячей волной, какой я давно за собой не помнил. В Клане мне хотя бы позволяли отвечать, даже когда за ответ ломали рёбра. Здесь меня защищали молчанием, и теперь эта защита сжималась на горле железным кольцом. Я хотел заставить деда взглянуть на дрожь под чешуёй. Хотел сказать, что Совет может подождать, потому что живой зверь ждать уже почти не способен. Хотел заорать, чтобы все эти люди с их камнями сомнения и древними запретами убирались на Дно, пока я спасаю того, кто верил мне с первой встречи.

Из горла вышел только хриплый воздух.

Я поднялся и посмотрел деду в глаза. Слова уже сложились внутри: тогда я сам уйду отсюда, возьму Сухаря и спущусь к Пелене, даже если придётся нести его шесть часов на своей спине и ещё шесть тащить его обратно. Хотя конечно так я все равно бы не успел, просто чувствовал что уже бессилие меня захватило с головой. Я открыл рот.

Дед ударил посохом в камень.

— Стой, — сказал он жёстко. — Я вижу, как тебе даётся молчание. Вижу и то, что ты сейчас готов выбросить его вместе с моим словом, потому что решил, будто со мной можно говорить без опаски. Послушай старика до конца, внук, раз уж сам потребовал правды.

Он приблизился, остановился в одном шаге, и жёсткость в его лице понемногу ослабла.

— Со мной тебе тоже говорить рано. Ты вернулся от дальнего края, принёс в сердце то, чему здесь никто не знает имени, и стал человеком, которого я пока вижу только кусками. Я сам отправил тебя к мясникам. Своими руками провёл за камень, отдал письмо Рэну и позволил себе поверить, что сделал всё по обычаю, значит, сделал правильно. Во мне до сих пор живёт человек, которому хочется оправдать тот день. Он может услышать в твоих словах удобное, ухватиться за одну фразу и закрыть ею всё остальное, чтобы снова назвать себя справедливым старшим. Потому и мне нужны эти три дня тишины. Мне надо смотреть на тебя без твоего голоса, пока старые оправдания не угомонятся. Принять это тяжело, я понимаю. В этом доме я всё ещё старший, и, если желаешь остаться под его крышей, придётся выдержать моё слово до конца.

Я тяжело дышал, чувствуя, как холодный воздух царапает грудь. Молчун стоял возле Кар-Роха, замерев с одеялом в руках. Драконы тоже притихли. Даже Сухарь перестал скрести камень и лежал, прижавшись мордой к моей ноге.

Дед посмотрел на него, потом снова на меня. Уголки его рта дрогнули в усталой улыбке, и он положил живую ладонь мне на грудь, точно поверх сердца.

— Другим ты стал, это всякий слепой увидит, коли даст себе труд посмотреть. А то, как у тебя сердце рвётся за этого зверя, говорит мне больше, чем десять речей перед Советом. Ты ведь помнишь, как я любил Хан-Раха?

Память пришла сразу.

Огромный багряный лежал возле родового дома, занимая почти весь двор, и маленький Аррен спал у него между передних лап, укрытый крылом. Дед сидел рядом и вычищал щёткой пепел из швов между чешуями, разговаривая со зверем так тихо, что слов было не разобрать. Хан-Рах отвечал гулом, от которого дрожали миски на столе. В другом воспоминании они возвращались после зимнего вылета: у деда была рассечена щека, у дракона дымилось пробитое крыло, а оба держались так, словно дорога только началась. Потом пришёл последний день. Багряный уже не мог поднять голову, дед лежал рядом с ним на камне, прижавшись лбом к его морде, и весь Очаг стоял далеко, потому что никто не решался войти в это пространство, что принадлежало только им.

Полвека. Для человека это почти вся жизнь.

Я вдруг почувствовал потерю деда во всей её тяжести. Она сидела в нём глубже костяного протеза, глубже вины перед внуком, и каждое утро после смерти Хан-Раха старик просыпался в мире, где половина его самого больше не дышала. Потому он собирался уйти в Тэр-Ашт, как я уже успел здесь узнать, потому сидел в Чаше Молчания, готовясь сделать последний шаг туда, где его дракон ещё ждал.

Я опустил глаза и кивнул.

Ладонь деда задержалась на моей груди, затем ушла. Старик постоял рядом, глядя поверх моего плеча на заложенную щель, и повернулся к тропе.

— У Серой зверь того же корня, — бросил он через плечо. — Живёт высоко, летает далеко и дохнуть без Пелены вроде твоего не собирается. Значит,