Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

— Не откажусь, — охотник снял колчан и лук, прислонил их аккуратно к стене у двери, снял шапку: простую, меховую, из волчьего меха.

Под ней оказался высокий, крутой лоб. Он сел на лавку, положил огромные, покрытые шрамами и мозолями руки на стол.

— Гоблина, говорят, один на один положил. Это правда?

Все взгляды обратились ко мне, я кивнул, чувствуя, как щёки слегка теплеют.

— Правда, у полыньи: он голодный был и кинулся.

Тарас медленно кивнул, его стальные глаза изучали меня.

— Уши сдал Ефиму?

— Сдал: два медяка вышло.

— Хорошо. — Он сделал паузу, пока мама ставила на стол глиняную кружку с душистым чаем из лесных трав: пахло иван-чаем, мятой и чем-то смолистым. — Сам ходил?

— Сам.

— Оружие?

Я на секунду замялся, но потом решил, что врать не буду, но и всю правду не скажу:

— Деревянный меч был, самодельный: им забил.

— Деревянный меч, — повторил Тарас без тени насмешки, просто констатируя, он отхлебнул чаю. — Ну, главное — вышел живой и невредимый.

Он помолчал, разглядывая кружку в своих ручищах.

— Я, собственно, по делу. Весна на носу, снег скоро начнёт таять, а в лесу, на старых тропах, особенно у Чёрного ручья, после зимы всякая нечисть любит выползать погреться. Гоблины, твари помельче, зверь, бывает, тоже голодный шастает. Собираюсь в разведку на днях: проверить, не обжились ли где близко к деревне. Думал, если хочешь — пойдёшь со мной. Не в бой, а посмотреть: тропы покажу, знаки лесные, как по свету и мху ориентироваться и как тихо ходить. — Он снова посмотрел на меня. — Судя по всему, стрелять ты, поди, не умеешь. А вот с холодным… с деревянным мечом… видать, ладишь. В лесу иногда и ножа достаточно, если знать, где и когда его достать.

Предложение висело в воздухе, плотное и весомое, как его собственные руки. Это был не просто разговор, это было признание, пусть и скупое, со стороны человека, чьё слово в деревне о лесе и опасности значило много. Отец перевёл взгляд на меня, и в его глазах я увидел не тревогу, а понимание и тихую гордость.

Тарас допил чай, поставил кружку.

— Не сейчас отвечай, подумай до вечера. Я завтра с утра ухожу, если решишь — приходи на рассвете к моей избушке на краю, у старой ели. Экипировку свою возьмёшь, что считаешь нужным. И нож этот, — он кивнул в сторону моей Примулы на лавке, — если думаешь, что он тебе поможет. В лесу всё просто: или помогает, или мешает, третьего не дано.

Аня слушала всё это, сидя на краешке стула у печи, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше. Её пальцы (те самые, что так ловко перебирали камни у речки, что выводили ровные строки в купеческих книгах) беспокойно теребили край фартука. Она не вмешивалась в мужской разговор, но каждое слово Тараса врезалось в неё, как морозный ветер в щель.

И когда егерь закончил, откинувшись на спинку стула и сделав глоток из кружки, в избе наступила тишина. Именно в неё Аня и встала.

Звук её стула, отодвинутого по полу, прозвучал на удивление громко. Все взгляды (оценивающий Тараса, озабоченный Степана, встревоженный Анастасии) разом устремились к ней. Она не была высокой, но в тот момент выпрямилась так, будто росла из пола, как молодая сосна на скале. Каштановая коса лежала тяжёлым канатом на плече, веснушки на бледном лице казались тёмными точками.

— Я тоже пойду, — сказала она.

Голос был тихим, но в нём не дрогнуло ни одной ноты. Не просьба, а утверждение.

Тарас медленно поставил кружку. Его водянисто-серые глаза сузились, изучая её с головы до ног, будто оценивая дичь на шкуру и вес.

— Девонька, — прохрипел он, и в его голосе зазвучало не раздражение, а усталое знание. — Не женское это дело. В лесу мы не на пикник собрались: там тишину держать надо, да опасность чуять за версту. Да и… — Он мотнул головой в сторону Яра. — За мальчишкой-то одному присмотреть — забота. А за двумя…

— Я не буду мешать, — перебила его Аня, и её голос стал чуть твёрже. — Я не буду шуметь. Я… я умею слушать и видеть. Это я нашла нужные камни у речки. — обратилась она к Степану с Анастасией и ко мне. — Я вижу то, что другие не замечают. Волка в лесу — первой увидела тоже я. — А это уже было обращено к охотнику.

Мать Анастасия ахнула, вскочив с места.

— Анечка, родная, да что ты! — Голос её дрожал от неподдельного страха. — Это ж лес! Там… там неведомо что! Гоблины эти, волки… Яр хоть мальчик, да и с ним… — Она умоляюще посмотрела на Степана.

Степан Громов, обычно спокойный и рассудительный, смотрел на Аню с тяжёлым, озадаченным выражением. Он видел в ней не чужую и не просто девочку, а сироту, взятую в дом, чью безопасность чувствовал своей обязанностью.

— Аня, — начал он мягко, но твёрдо. — Тарас дело говорит. Опасность в лесу огромная. Ты и здесь — помощь огромная: матери по хозяйству, да и Яру, мне… готовишь, убираешься за нами…

Но Аня лишь качнула головой. В её карих глазах, обычно таких смирных и внимательных, горел недетский, упрямый огонь. Огонь, который разожгли нападение бандитов, пожар в кузне и смерть отца. Это был огонь человека, который уже видел изнанку мира и больше не хотел быть беспомощным зрителем, терять близких.

— Я знаю, что опасно, — сказала она, и теперь голос её звучал ровно и ясно, каждое слово отчеканено, как монета. — Но я не хочу сидеть здесь и ждать. Ждать, вернётся ли Яр. Ждать, принесут ли новости. Я не хочу быть… обузой, которую надо охранять. — Она посмотрела прямо на Яра, и в её взгляде была не просьба о разрешении. — Куда он, туда и я.

Последнее повисло в воздухе: тяжёлое и неоспоримое. Тарас смотрел на неё долго и пристально. Потом его взгляд скользнул к её рукам: не большим и не сильным, но уже не детским, с мозолями от пергамента и следами от иголки. К её позе: не воинственной, но непоколебимой. Он хмыкнул, и углы его жестких губ дрогнули