Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Медную стружку я сдвигал локтем к стене, где за три ночи набрался целый валик. Из той же меди выходили пластинки под мёртвые варианты, и копились они у лампы. Четыре штуки, каждая стоила мне денег. За стеной у соседей до полуночи бубнил сериал, под который считалось не хуже и не лучше.

К концу третьей ночи я перестал злиться. Смёл стружку со стола в ладонь, ссыпал в пустую баночку из-под пюре. Медь денег стоит, потом переплавлю. Сел и принялся думать спокойно, будто задача не моя и горит не у меня.

Я не артефактор.

Дома этому учили в отдельной башне двенадцать лет, из которых первые четыре года к меди и близко не подпускали. Устроены такие люди иначе: от сошедшегося расчёта они получают то же, что я от вставшей на место кости. С полевого лекаря спрос короткий, начерти якорь да сними боль, а дальше начинается чужая работа. Позором это никто не считал.

Дома я бы просто дошёл до соседней башни, положил на стол задачу и деньги, а через неделю забрал расчёт с чужой подписью в углу.

Здесь мне идти некуда, вот и вся сложность…

И только на этом месте, на четвёртый день, до меня дошло, что задачу я всё это время ставил себе не ту.

Учиться считать цепочки мне незачем, нужен человек, который это уже умеет.

Приходила эта мысль ко мне и раньше, ещё в ноябре, над первыми пятью медяшками. Сесть бы да посчитать сеть на весь район, по-человечески, только считать я не умею. Тогда она заглянула лениво, между делом, я от неё отмахнулся, а теперь вернулась и села напротив.

А следом подоспело второе соображение, от которого стало неловко, потому что таких людей тут как грязи. Я третий месяц сижу на лекциях, где мимо меня гоняют формулы позаковыристее моей вязи, куратор мой считает молекулы, которых никто в глаза не видел, и попадает. А расчётом у них тут занимаются мальчишки моего возраста, и называется это «домашка».

Я и смотрел на них всё это время глазами студента перед зачётом, а надо было глазами заказчика, который приходит с задачей и деньгами.

Завтра, решил я, поспрашиваю у своих, кто из знакомых умеет считать сложное. Полина знает всех и вся, Дима наверняка учился в школе с каким-нибудь гением. Зачем мне это, объяснять не стану, придумаю что-нибудь про проект. Про проект тут верят во всё.

На этом умный человек лёг бы спать.

Я вместо этого выгреб три заготовки.

Расчёт на трёх узлах сошёлся, я проверил его дважды, и мне до зуда хотелось увидеть хоть какой-то результат за три угробленных ночи, так что резал до полуночи. На третьей пластинке рука у меня уже подрагивала. Дима спал в наушниках, серый полосатый сидел на подоконнике и следил за резцом, как приёмная комиссия.

Три медяшки я разложил на столе треугольником, как считал, и толкнул каплю силы в первую.

Вязь налилась зелёным, и я успел обрадоваться.

Потом свет по первой пластинке дёрнулся, будто его потянули за край, и метнулся ко второй быстрее, чем должен был. И я, дурак, вспомнил ровно в эту секунду, что четвёртый узел у меня уже стоит…

За батареей, в полутора метрах, куда я сам его засунул ещё в ноябре. Стоит он замкнутый и тихий, сам по себе, а линия рядом такого не разбирает, гребёт всё, до чего дотянется.

Линию мотнуло. Поток пошёл по кругу, разогнался и ударил в стык, рассчитанный на три узла и на спокойное поле. Меня рвануло к столу, потому что канал был открыт и тянуло через него. Рёбрами я въехал в столешницу, стружка брызнула из-под локтя. Медь на второй пластинке потемнела, повело её прямо на глазах, вязь оплыла, как воск у фитиля.

По руке до плеча прошло горячим, в глазах мигнуло. Я успел накрыть первую пластинку ладонью и оборвать подачу рукой раньше головы, как зажимают хлещущую артерию.

Тихо стало сразу, а в комнате несло калёной медью, то бишь деньгами, которые я только что сжёг…

— Бро-о?.. — промычал Дима, не просыпаясь.

— Медь уронил. Спи.

— А-а…

Он повернулся к стене.

Вторая пластинка остыла чёрной и корявой, годилась теперь разве что в назидание самому себе. Две другие уцелели, а стружка и та выглядела бодрее меня.

Я сел на кровать и прислушался к себе честно, сверху вниз, ничего себе не прощая.

Резерв показал ноль, дело житейское, отлежусь и наберу. Только сейчас там было хуже, чем пусто: канал саднил, как ободранная ладонь. Стоило потянуть даже ту крохотную сотую, что копилась в комнате сама, и отдавало тем же горячим.

Ручеёк тёк, а взять его я не мог…

Полночи я так и пролежал на спине, разглядывая трещину на потолке, похожую на реку с притоками. Меня ровно и терпеливо ломило, за окном мело…

Свой предел я знал всегда и очень точно, две сотни лет он лежал на одном и том же месте. Столько-то раненых за ночь, а вот с этой раной уже поздно, извини, парень. Честный предел, привычный, и стыдиться его мне в голову не приходило.

А сегодня нашёлся новый, и совсем не там, где я его ждал: упёрся я в собственную голову.

Ну и ладно, умный человек в такой ситуации идёт и спрашивает, а я после сегодняшнего как раз готов побыть умным.

Осталось выяснить у кого…

Потянул ману спросонья, по привычке, а под ребром сразу отдало горячим, будто сунули туда уголёк из печки. Ладонь я прижал к боку раньше, чем открыл глаза. А тянул-то всего ничего, сотую долю процента, ту, что натекает в комнате сама. Ну да, понял, не дурак…

Глаза я всё-таки открыл. За окном серело, стекло по углам с ночи затянуло изморозью. Канал за ночь так и не остыл, соваться в него было рано, а на дне резерва болтались три процента с копейками, набежавшие с вечерней ложки мёда. Резать нечего, тянуть нечего, и на весь день у меня оставалось единственное ремесло, которое обходится мне даром.

— Дим. Ты в школе дружил с кем-нибудь, кто хорошо считал?

Он лежал лицом к стене и перестал шуршать одеялом, а у Димы это первый признак напряжённой работы мысли.

— Считал чего?

— Ну… схемы. Где условий много и всё друг за друга держится. Тронешь одно — поедет остальное.

— Это ты про сессию, что ли?

— Это я про схемы.

Он