Код власти - Алексей Даньшин

…

Александр Шувалов перечитывал донесения о посольстве и нервно закусывал губу.

Соколов? Шувалов его хорошо помнил по лейб-кампании. Только откуда вдруг у него наглости столько? И ведь, как сыграл, сукин сын! И первый принцессу поприветствовал, и от убийцы этого сумасшедшего спас, и пулю даже на себя принял. Герой! Тьфу-ты!

Пишут, якобы он Бестужевский выкормыш. Неужто можно было такую интригу так завернуть, что предусмотреть всё, и живым остаться? Или тут господь вмешался?

Александр Иванович недавно стал, по сути, куратором Тайной канцелярии от имени самой императрицы и уже видел себя в недалёком будущем преемником самого Ушакова.

А тут события были, прямо скажем, сильно выдающиеся.

Какой-то молодой гвардеец вдруг ни с того ни с сего начал вести себя крайне вызывающе. А ведь ранее за ним никогда такого не замечалось. По донесениям от агентов из лейб-кампании, этот Соколов никогда особой прытью с службе и не отличался. Пил, как все. В карты иногда играл. В связях с распутными девицами замечен в меру. Ничего особенного. А тут вдруг такой экспромт? Видать, Бестужев и впрямь на эту юную Софию Августу Федерику планы имеет обширные. Значит, знает что-то такое… Ой, не спроста это!

И Шувалов позвонил в небольшой колокольчик на столе.

— Епифанцева ко мне, живо! — рявкнул он на секретаря, заглянувшего в дверь.

…

Проснулся я от запаха, такого густого, теплого, домашнего. Варёная крупа, табак, запах дешёвого дегтя и ещё чего-то, что я не сразу смог распознать. Смешение утреннего быта и сырой петербургской зимы. За окном светлело, а в боку, на удивление, больше не стреляло. Видимо, я действительно начинаю приходить в себя.

– Ваше благородие, подымайтесь. Остынет ведь, – донёсся голос Степана из-за двери. Голос был уставший, но с ноткой заботы. – Кулешик сварил. На воде, правда, но с сальцом.

Я натянул на себя штаны, вытер лицо влажной тряпицей и выглянул в прихожую. Старый денщик возился у очага, помешивая что-то в глиняной миске.

– Эх, Степан, готовить что ли тебя нормально научить?

— А кто ж кормить-то будет, коли не я, — буркнул он, не оборачиваясь. — Всяко лучше, чем воду пустую ложкой черпать. В походах, бывало, и из гвоздей варили, абы горячо было.

Я сел за стол. Молча ел, слушал потрескивание печи, вдыхал пар каши. Тепло от еды шло не только в желудок, оно просачивалось прямо внутрь всего тела, в кости.

– Как самочувствие? — тихо отозвалась Ника.

– Лучше. Даже слишком. Что-то меня погулять потянуло.

– Вот и хорошо. Сегодня было бы полезно немного походить. Понаблюдать. Разведка, как ты говорил, основа любой войны.

– Всё-то ты помнишь!

– Ты меня сам такой создал!

– Один-один! Пойдём, погуляем!

…

Петербург встретил меня ледяным воздухом и тяжёлым уличным гулом. Лошади фыркают, извозчики перекрикиваются, снег хрустит под сапогами. Пахнет солью и навозом. Эх, лепота!

Почему я сам пошёл, а не послал за продуктами Степана? Видимо, пока и сам не понимал, что хотел купить. А просто заказывать через денщика то, что обычно продают в местных лавках, мне не хотелось. Деньги есть – так чего бы и не поесть нормально. Идти в трактир в моём нынешнем состоянии я был не готов. А вот приготовить себе что-нибудь вкусное, это можно. Последние время в моей холостятской жизни я готовил мало, всё больше перебивался фастфудом. Но раньше готовить я очень любил, а мастерство, как говориться, быстро не пропьёшь.

У поворота копошилась шайка мальчишек. Самый рослый, лет десяти, в рваной шапке и с замызганным лицом, едва не налетел на меня. Замер, выпрямился.

— Осторожнее, малец! — бросил я, небрежно поправляя рукав.

Он потупился, потом взглянул исподлобья.

— Простите, барин… не углядел. Не нарочно.

— А ты тут местный? Знаешь, где лавка ближайшая, чтоб там хлеба да соли прикупить, а может и ещё чего повкуснее?

Мальчишка замялся, потом кивнул.

— Знаю. Авдотья за углом. Там всё есть. Она… сердитая малость, но не ворует.

Я усмехнулся.

— Как тя звать-то?

— Митька я.

— Ну, веди, Митька. Не обижу.

…

Кинув парнишке мелкую монетку, я толкнул дверь в лавку.

Магазинчик Авдотьи выглядел, как и положено продуктовой лавке на Васильевском — низкий потолок, с обледенелыми ступенями и тусклым окном.

Я открыл дверь, и стук железного колокольца прозвучал неожиданно громко.

За прилавком оказалась женщина лет шестидесяти, с туго замотанной головой и прищуренным взглядом. В лавке покупателей не было. Как-то не сильно место популярное, похоже, у местных покупателей. Наврал пацан?

— Доброе утро, хозяюшка, — сказал я мягко. — Говорят, у вас лучший хлеб в округе.

Она смерила меня взглядом.

— Чего изволите, сударь?

— Соли полфунта, сала фунт, хлеба, моркови полмешка, картошки…

– Ника, а тут картошку вообще продают уже? А то, вон, как она на меня зыркнула-то.

– Продают, но редко. Искать надо долго или заказывать отдельно у купцов, которые с Европой торгуют.

Женщина опустила глаза, потом кивнула и, странно на меня поглядывая искоса, выложила на прилавок нужное.

— Токмо, прошу прощения, сударь, картошки нету. И не было никогда. Кто ж её покупать-то будет.

– Ника, а разве картошку не Пётр первый завёз в Россию?

– Не прижилась. Без широкой рекламы продукт быстро был забыт.

– Блин, а я-то губу раскатал, что на обед картошечки на сале себе пожарю. А чего тогда? Рис? Или как его тут называют сейчас?

– Сарацинское зерно.

— А сарацинское зерно есть?

Женщина уставилась на меня с ещё большим удивлением, чем когда услышала про картошку.

— А пошто оно вам? Дорогущее ведь! На Садовой у купца Ивана Щукина за фунт ентого сарацинского зерна аж девять копеек просют. Лучше, вон, кур у меня возьмите, свежие, ещё утром бегали по двору. Я за такие деньги вам шесть кур отдам, и яиц утрешних ещё три десятка. Берите, сударь, не пожалеете!

– Нихрена себе, тут цены! Потому и покупателей не много, что цены тут конские. Ладно, гулять так гулять! Для здоровья надо будет лапшички домашней замутить.

— Тогда давайте пару куриц пожирнее, три десятка яиц и два фунта пшеничной муки.

И я достал монеты.

– Спасибо, кстати, что вовремя напомнила про здешние меры веса. А то бы сейчас начал точно мерить в граммах…

– Не