Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

— Идём, — выдохнула Ксюша одними губами, не то мимику, не то себе. — Тихо.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей клинике. Стараясь не скрипнуть половицей, прижимая к себе стойку, она подкралась к двери стационара, помедлила, собираясь с духом, и приоткрыла её, по сантиметру, чтобы не выдать себя скрипом петель.

Шагнула в тёмную приёмную. Под босой ногой холодил кафель. Глаза не сразу привыкли к темноте, разбавленной лишь бледной полосой фонарного света через щель в жалюзи. Знакомая днём приёмная ночью стала чужой, полной теней, и в одной из этих теней, у стойки, у дальней стены, что-то шевельнулось.

Ксюша сильно стиснула стойку, подняла её повыше и, набрав полную грудь воздуха, спросила в темноту голосом, который дрогнул, но не сорвался:

— Кто здесь?

— Кто здесь? — повторила Ксюша.

Вопрос упал в темноту и утонул в ней без следа. Тишина стояла такая плотная, что Ксюша слышала, как стучит её собственное сердце, и стук этот казался оглушительным.

Секунду назад у дальней стены, у стойки, что-то шевельнулось. Ксюша готова была поклясться. А теперь там ничего не двигалось, ничего не дышало, и от этой внезапной неподвижности страх ударил с новой силой.

Ноги сами понесли её назад, к спасительной двери стационара: запереться, забиться под одеяло, дождаться утра, дождаться Михаила Алексеевича, который придёт и разберётся. Стойка для капельниц дрогнула в опущенных руках.

И в этот момент Шипучка на её плече вздыбила гребень и зашипела.

Шипение было злым, ничего общего с обычным недовольным бульканьем, и следом сорвалась капля кислоты, упала на кафель и тихо зашипела, протравливая в плитке крохотную оспину. Этот деловитый ядовитый плевок привёл Ксюшу в чувство вернее любого окрика.

В руках у неё тяжёлая металлическая стойка. На плече — кислотный мимик, способный за секунду выжечь нападавшему глаза. За спиной, в стационаре, спали её звери: беззащитные, спящие, доверенные ей.

И страх отступил, уступив место чему-то горячему и злому.

«Не дам, — пронеслось в голове. — Своих не дам».

Ксюша перехватила стойку покрепче и, вместо того чтобы пятиться, рванулась вперёд, к стене, к выключателю. Хлопнула ладонью по клавише.

Вспыхнул свет.

Приёмная была пуста.

Электрический свет залил знакомое до мелочей помещение, и не было в нём ровным счётом никого. Стойка регистрации на месте. Стулья для посетителей выстроены ряд в ряд, как она сама их составила вечером. Кулер, стеллаж, вешалка.

Пусто.

Ксюша, не опуская стойку, медленно обошла приёмную по периметру. Заглянула за стеллаж — никого. Под стойку регистрации — пусто.

Она проверила входную дверь: заперта на два оборота изнутри, ключ в скважине, как и оставил Михаил Алексеевич. Окна за жалюзи — шпингалеты на месте, стёкла целы. Задняя дверь, пожарный выход в дальнем конце коридора, закрыта, засов задвинут.

Никаких следов. Ни одной зацепки. Запертая изнутри клиника, где, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Как же так, — прошептала Ксюша в пустоту, и собственный голос показался ей чужим. — Кто-то же ходил. Я слышала. Два раза слышала.

Или не слышала. Она опустила стойку, прислонила к стене и потёрла глаза.

Если вдуматься, день был сумасшедший, длинный, на нервах. Может, переутомление. Может, задремала, и шорох приснился ей на грани сна и яви, бывает же такое.

Шипучка отреагировала на испуг Ксюши, а мимики чуткие. А никого и не было. Просто усталость, просто разыгравшееся воображение в тёмной пустой клинике.

Разумное объяснение не успокаивало совершенно.

Ксюша погасила свет, вернулась и забралась на раскладушку, натянув одеяло до подбородка. Шипучка устроилась рядом, но гребень держала торчком ещё долго.

Сон не шёл. Ксюша лежала, вслушиваясь в темноту, и от каждого скрипа старого здания, от каждого щелчка остывающих труб, от каждого шума с улицы вздрагивала и замирала.

К утру она забылась тяжёлой, рваной дрёмой, из которой выныривала каждые полчаса, и проснулась окончательно совсем разбитой, не понимая толком, что из ночного было правдой, а что почудилось.

* * *

Я зашёл в клинику в начале девятого, в отличном расположении духа.

Утро выдалось из тех, что примиряют с жизнью: солнце, сухой тротуар, по дороге взял у Василисы хороший кофе в стаканчике, с правильной обжаркой, какую не в каждой кофейне сделают.

В сейфе под стойкой лежали полтора миллиона, до мечты о собственной полноценной клинике оставалось всего полмиллиона и пара недель потока, и впереди был обычный рабочий день, который после военных действий последней недели казался почти отдыхом. Я отхлебнул кофе и толкнул дверь, готовый бодро поздороваться.

Бодрость завяла на пороге.

За стойкой сидела Ксюша и выглядела так, будто всю ночь разгружала вагоны. Под глазами залегли серые тени, лицо бледное, осунувшееся, веки припухли. Она подняла на меня взгляд и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — сказала она и потянулась передать мне журнал записи.

Журнал она уронила. Подхватила, выронила ручку, полезла за ней, задела локтем стопку бахил, и та рассыпалась по полу. Природная Ксюшина неуклюжесть, обычно умилительная, сегодня помножилась на десять и смотрелась тревожно: руки у неё не слушались, движения шли вразнобой, будто между мозгом и пальцами оборвалась связь.

— Мельникова, — я поставил кофе на стойку и присмотрелся. — Ты ночью с вампирами дралась, что ли? На тебе лица нет.

— Всё нормально, — она отвела глаза, наклонилась подбирать бахилы. — Просто не выспалась. Душно было ночью, ворочалась.

Душно. В мае, при открытой форточке в стационаре. Я отметил это, но давить не стал: человек явно держался на честном слове, и наседать с порога было ни к чему.

Колокольчик звякнул, и ввалился Саня, бодрый, отдохнувший, на ходу снимая курточку.

— Здорово всем! — он осёкся, разглядев Ксюшу, и брови у него полезли вверх. — Оба-на. Ксюх, ты чего такая? Краше в гроб кладут. Тебя поднять-то подняли, а разбудить забыли, а?

— Вот видишь, — сказал я. — Даже Шестаков заметил. А он обычно дальше своего носа ничего не видит.

— Эй, — обиделся Саня.

— Да отстаньте вы от меня! — Ксюша выпрямилась с бахилами в руках, и в голосе у неё прорезалась несвойственная ей резкость. — Сколько можно. Просто плохой сон приснился, не выспалась, с кем не бывает. Что вы пристали оба.

Она отвернулась и принялась расставлять бахилы по местам, демонстративно занятая.

Я