Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Президент встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна, за которым лежала богатая, целая, непобеждённая Америка.

— Первым, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне не нравится это слово, Даллес. Первым. Выходит, мы всё время догоняем. Он ударил по Стамбулу первым — мы догоняли. Он вошёл в Германию первым — мы опоздали. Он взял восток первым — мы делили остатки. Он сшил свой круг первым — а мы теперь чешем в затылке, как его расшить. — Президент повернулся. — Он всё время задаёт, а мы всё время отвечаем. Инициатива у него. Мне это не нравится.

— Мне тоже, господин президент, — сказал Даллес.

— Так что вы предлагаете? Оставить всё как есть? Смириться, что полмира ушло под русского?

— Никак нет. — Даллес поднялся тоже. — Я предлагаю не бросать деньги, а повернуть их. Раз восток нам деньгами не расшить, не станем биться в запертую дверь. Обратим деньги на своих, на запад. Свяжем свою половину так же крепко, как русский связал свою, — только на свой лад, на деньгах, на торговле, на общей выгоде под нашей рукой. Пусть у него свой круг, а у нас будет свой. Соберём западную Европу вокруг себя, вокруг доллара, накормим, отстроим, привяжем, и станем друг против друга, два круга, две силы. И вот тогда посмотрим, чей окажется прочнее. Не сегодня посмотрим. Годы уйдут. Но иначе нельзя.

Президент подумал, кивнул.

— Собирайте свой круг, Даллес, — сказал он. — Раз восток заперт — стройте запад. Деньги дам. — Он помолчал и прибавил, с той трезвостью, что была ему свойственна и что не давала ему обольщаться: — Только вот что скажу вам, чтоб вы не тешились зря. Наш круг и его круг будут разные, и разница эта не в нашу пользу, как ни горько. Мы своих соберём на деньги и на страх перед ним. А деньги — вещь холодная, за деньги любят, пока платят, а перестанешь платить — и разбегутся. И страх — вещь ненадёжная: боятся, пока сильный, а ослаб — и осмелели. А он своих собрал на нужде, на крови общей, на том, что своими руками сшито и корнями вросло. Такое крепче. Я, Даллес, богаче его, а завидую ему в одном: его круг держится сам, а мой придётся держать, покуда плачу. Вот в чём вся штука. И вот с этим нам жить.

Даллес молчал. Возразить было нечего: президент, по своей счётной привычке, назвал вещи точно, точнее, чем сам Даллес решился бы вслух.

— Будем строить, что можем, — сказал он наконец. — Иного нам не дано.

— Будем, — сказал президент. — Стройте. И вот ещё что. — Он поглядел на Даллеса поверх очков. — Русского этого, что там у них всем ворочает, — вы мне про него всё выясните. Всё, до донышка. Как он мыслит, чего боится, сколько ему осталось. Потому что человек он, видать, немолодой, и держится, я так думаю, многое на нём одном. А не станет его — и, может, весь этот его крепкий круг окажется не так уж крепок. Люди — они не вечные, Даллес. Даже такие. Вот на это, может, нам и придётся ставить, раз деньгами не берётся. На то, что он смертен.

Даллес наклонил голову. В этом была логика, холодная, дальняя, но логика, и была в этом, хоть ни президент, ни сам Даллес того не знали, единственная настоящая правда, до которой они за весь вечер дорылись. Круг держался сам — но держал его завязавший, и весь этот несокрушимый с виду круг стоял, если вдуматься, на одном немолодом сердце. А сердце это — о чём знали лишь немногие в Кремле и не знал никто за океаном — уже давало сбои, уже останавливало его самого посреди лестницы. Американец собирался ставить вслепую, наугад, по одному лишь возрасту, и, сам того не ведая, нащупывал вернее, чем думал: там, в этом стареющем сердце, и была та самая трещина, которой не заштопать ни рынком, ни зачётом, ни всей хитростью мира.

— Выясню, господин президент, — сказал он.

И вышел, унося с собой поручение и то неприятное, засевшее под сердцем знание, что в этой новой, тихой войне они опять опоздали, опять догоняют, что русский и тут оказался первым, сшил своё прежде, чем они спохватились, и что бить его придётся не сегодня, не деньгами, не в лоб, а вдолгую, терпеливо, ставя, за неимением лучшего, на его старость да на его смертное сердце.

Уже в машине, катя по сытому, ничем не потревоженному Вашингтону, Даллес додумал до конца то, чего додумывать не любил. Свой круг им придётся лепить из сытых, пёстрых, себялюбивых — из тех, кто идёт за деньгами, пока деньги текут, и косится на сторону, едва они иссякнут; такой держат своей рукой, не отпуская, потому что сам он не удержится. А русский посадил своих на общий корень, на нужду, и нужда держит крепче любых денег: богатый строит на песке, нищий выстроил на камне. Выходило, что само американское богатство в этой тихой войне оборачивалось слабостью, а русская нищета — силой; и первый круг оставался за русским, взятый не деньгами, деньги-то были у Даллеса, а расчётом да тем, что успел сшить своё прежде. Что ж, догонять Даллес умел. Ещё не доехав до дома, он уже прикидывал, с кого начинать свой круг: с француза, что помнит былое величие и оттого купится на почёт, да с малых, что пойдут за первым же щедрым куском. А была ещё сытая, уцелевшая Италия, что стояла покуда в стороне, ни за тех ни за этих, при своей средиземноморской добыче, и вот за неё, чуял Даллес, и пойдёт настоящий торг. Кто первым перетянет к себе средиземноморскую державу, тот и выгадает лишнюю фигуру на доске; а русский, по всему видать, к ней уже примеривался, и оттого поспеть надо было прежде русского. Небогатый расклад для самой богатой страны в мире, но иного русский не оставил.

А за океаном, в далёкой холодной Москве, о которой Даллес в этот час думал с невольным, злым уважением, тот, на чью старость ему велено было ставить, жил, работал и делал своё дело, и не ведал, что за морем двое немолодых людей только