Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

— Проверю, проверю, — махнул рукой я и все-таки пошел, вырвавшись от прилипчивого деда. Потом в голову закралось подозрение, и я обернулся: — И еще, Арсений Лукич. Если кто-нибудь в поселке предложит вам этот порошок купить, продать или попробовать, сразу идите ко мне. Я не шучу.

— Да какие шутки, — пробормотал Чепайкин, и мне показалось, что он слегка разочарован.

Раздумывал по дороге, зачем Чепайкину понадобилось кормить Зинку и Ярослава «Вазорелаксином», я, улыбнувшись, отправился дальше, по пути все же отписавшись Еве: «Проверь, пожалуйста, сегодня весь запас „Вазорелаксина“ там, где он сейчас лежит: все упаковки по счету и кто к нему подходил».

Что там Чепайкин затевал на самом деле, я не знал, а вот то, что, по его словам, о пептиде «все знают», не понравилось мне куда больше, чем история с Зинкой.

Наиля я отыскал в самом дальнем конце коридора, где располагались недооборудованные еще грязелечебные кабинеты. Он сидел на корточках перед вскрытой стенной панелью, о чем-то с энтузиазмом споря с электриком. Вид у юриста при этом был такой, будто он лично только что разгружал вагоны с этой самой лечебной грязью и сейчас планирует этого электрика придушить.

— Наиль, что делаешь? — спросил я, поздоровавшись с мужиками.

— Да вот пытаюсь выяснить, почему мы переплачиваем за электроэнергию, — раздраженно фыркнул Наиль, и мне показалось, что он сейчас электрика током жахнет.

Тот опять что-то промямлил невразумительное, но я перебил:

— Слушай, Наиль, можно тебя на минуточку? Дело важное.

Он обернулся, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, и по моему лицу сразу все понял. Молча кивнул обрадованному бедняге-электрику, поднялся и пошел за мной в пустующий рядышком физиокабинет.

— Что случилось, Сергей Николаевич? — глухо спросил он, прислонившись к подоконнику. — Вы явно чем-то встревожены.

— Из Москвы звонил человек, которому я верю, — сообщил я. — По делу детей академика о завещании новый адвокат Ирины подал ходатайство: истребовать у меня документы академика и привлечь меня к процессу. Суд его еще не рассматривал.

Наиль тихо выругался сквозь зубы, что на него было совсем не похоже. Обычно юридическая выправка и личная амбициозность не позволяли ему опускаться до лексикона Чепайкина.

— Так, — сказал он и выпрямился. — Само ходатайство у вас есть, Сергей Николаевич? Дата заседания известна?

— Нет, — ответил я. — Сам он бумаг не видел, ему пересказали. Говорит, что Караяннис будет возражать, но этим мы в лучшем случае выиграем время. Копии проси у Караянниса, это его процесс. Только о звонке ему ни слова. Скажи как-то так: дошло до доверителя, просим копии, и все.

— Понял, — отозвался Наиль, кивнув. — Тогда прямо сейчас напишу и позвоню Караяннису. Сегодня суббота, суд закрыт, так что раньше понедельника копий у него не будет, но что он знает, надеюсь, скажет. Пока бумаг нет, мы с вами обсудим пересказ. И еще, это главное: что именно у вас есть фактически? Я имею в виду тетради, флешки, распечатки, что-то еще? Где это лежит и откуда оно взялось?

Я задумался.

— Есть чемодан Вадима, в нем тетради и статистика с пометками академика, — начал перечислять я. — Это покойный супруг Алены Петровны, сподвижник академика, и именно она мне его и доверила. Еще есть мои полевые тетради и старый учебник с моими личными пометками, это мое. — Подумав, о формуле Вадима, найденной в его шахматах, говорить не стал. — Еще есть данные, которые я копировал с компьютера академика через неделю после… после его смерти. Статья на пятерых, она у Терновского и у меня. Остальное у меня в голове.

— Голову вашу суд истребовать не может, Сергей Николаевич, — хмуро заметил Наиль. — А вот все остальное надо описать по пунктам: что, где, откуда, чье. Чей чемодан, чьи бумаги внутри и что в них написано, это разные вопросы, но происхождение каждого листа мы должны выяснить раньше, чем о нем спросит суд. И отдельно отложите семейное, если оно там есть: письма, фотографии. Это уже не научный архив, а вещи наследников, о них разговор совсем другой.

— Я ничего им не отдам, — мрачно сказал я. — Проще сжечь.

— Сожжете — сами лишитесь бумаг, которыми могли бы подтвердить свои слова, — возразил Наиль. — А той стороне только это и нужно. И запомните, Сергей Николаевич: решения суда пока нет, есть только их просьба. Чтобы суд ее удовлетворил, адвокат обязан назвать конкретный документ, объяснить, что он доказывает, почему они не могут достать его сами и где он лежит. «Все, что хранится у Епиходова», так не истребуют, и Артур Давидович Караяннис это знает лучше меня. Гарантии тут нет, но требовать от них конкретики мы вправе.

— А если суд какую-то бумагу все же запросит? — спросил я.

— Передать ее суду не значит признать, что она принадлежит Ирине, — объяснил Наиль. — Вы в этом деле не наследник и не ответчик, вы человек, у которого что-то лежит. Наша задача — сделать так, чтобы к заседанию у нас была опись и понимание, где что находится. И ничего никуда не возить и не перепрятывать.

— Хорошо, Наиль Русланович, — согласился я. — Тогда давай начнем опись сегодня. И вот еще что. Электрика отдай лучше Еве, это ее хозяйство, а ты юрист. Перечень по акту у тебя расписан по фамилиям, так пусть люди по нему и работают, а ты в понедельник примешь готовое. На сегодня у тебя два дела: Караяннис и опись. Начни с Алены Петровны, чемодан ее.

— Я и сам хотел вас об этом попросить, — признался Наиль. — С утра я только и успел, что поругаться с электриком.

— И еще, — добавил я. — Мне сказали, что адвокат у Ирины новый и недешевый. Вот только кто ему платит? Вряд ли сама вдова.

Наиль собрался было что-то сказать, но осекся и, нахмурившись, посмотрел в окно на заснеженную аллею. Марина Носик, судя по всему, уже и заселилась, и вышла подышать: Алена Петровна все так же вела ее под руку, только теперь вдоль елей, и показывала на бювет.

— Сергей Николаевич, это ведь Носик из девятой казанской больницы? — спросил вдруг Наиль.

— Она, — подтвердил я. — Теперь она аспирантка в Москве, приехала сегодня и