Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Нет, ну надо же, — сказала она и поправила вишню на шляпке — Коммунистом случайно не стали?

— Не успел.

— Значит, продолжите печатать голых девиц

— Значит, продолжу!

* * *

Олсен ждал меня в зале прилёта.

Здоровенный, рыжий, в мятом костюме и с той физиономией, по которой сразу видно человека добродушного, даже флегматичного. Как он умудрился то в тюрьму попасть с таким характером…

Хэнк увидев меня, пошел, раскинув руки.

— Кит! Живой!

Обнял так, что хрустнули рёбра. После Кобулова уже не впечатляло, но было приятно.

— Живой.

— Мы тут, знаешь, уже похоронили! — Он отстранил меня и осмотрел с ног до головы. — Советское правительство погибло, небо закрыто. Выпустят тебя, не выпустят…

— Я же отписывался!

— А что толку? Все на нервах, Эстер хотела в Госдеп звонить. У нее там связи.

— У нее везде связи. Ты знаешь из какой семьи она

— Точняк.

— Как там зайки?

— Все хорошо, Полли их строит.

— Китти?

— Растет вширь.

— Ясно…

— Ну что там в России?

— Там все очень сложно, но страна будет открываться, зашлем туда корреспондентов HTV

— Да, за ящиком будущее. В офисе все об этом твердят.

Машина ждала у выхода. Мой золотой восьмиколесный Дипломат.

Незнакомый шофёр открыл дверь, Хэнк смущенно на меня посмотрел:

— Мардж сказала, раз я охранник твой, то за баранкой должен другой. Корпорация наняла водителя.

— Теперь такие вопросы решает Мардж? — удивился я

— Ага. Спелись с Эстер, все их боятся. Только Хью и может им сказать слово поперек

— Хэфнер?

— Да, мы с ним в паб ходили, пивка выпили. Подружились.

Мы залезли внутрь Дипломата, я сел в кресло, откинулся на спинку и целую минуту просто дышал.

Запах кожи, ковёр под ногами. Перегородка. Приёмник в панели орехового дерева.

Олсен сел напротив, на откидное, и открыл бар.

— Держи. Специально заказал Courvoisier, семилетний!

Он налил мне его в тяжёлый хрустальный стакан.

Я взял, покачал, вдохнул.

Отпил. Машина тронулась, мимо понеслась эстакада аэропорта.

И вот тут, в Вашингтоне, в золотом «кадиллаке», на дорогой коже, я вдруг понял с полной ясностью, что «Двин» был лучше.

Не «тоже неплох». Лучше!

Тот тёмный, почти чёрный, с дымом и сухофруктами, который мне наливал Кабулов.

Я посмотрел в стакан.

— Что не так? — спросил Олсен. — Не тот?

— Не тот. Закажи ка в следующий раз Двин. Советский коньяк, его поставляют на экспорт.

— Ладно — Олсен почесал в затылке, достал записную книжку, карандаш — А русской водки тебе заказать не надо?

— И ее тоже впиши.

«Мейфлауэр» встретил меня так, будто я отсюда не уезжал.

Тот же вестибюль с колоннами, тот же запах лилий от огромной вазы у стойки, тот же портье, узнавший меня раньше, чем я назвался.

— С возвращением, мистер Миллер. Президентский люкс, как в прошлый раз.

Наверху меня ждал стюард — молодой, в белой куртке, с выправкой, которой в этой стране учат только в двух местах: во флоте и в дорогих отелях.

— Добро пожаловать, мистер Миллер. Меня зовут Джером, я закреплён за вами на всё время пребывания. Ванна набрана, давайте я разберу ваш чемодан и отдам рубашки в глажку. Почистить ваши туфли?

— Спасибо, Джером. Закажи еще столик на ужин, тот, возле окна у кадки с пальмой.

— Будет исполнено, мистер Миллер.

Я успел принять душ, побриться, переодеться и спуститься в ресторан. Заказал стейк, картофель и бутылку бордо, съел половину и только начал приходить в себя.

И тут к столику подошёл метрдотель.

Он катил перед собой тележку с телефонным аппаратом на длинном шнуре — тем самым чудом сервиса, ради которого в «Мейфлауэре» и держат столько персонала.

— Вас, мистер Миллер.

Я взял трубку.

— Слушаю.

— Мистер Миллер! — Голос был звучный, приветливый и абсолютно узнаваемый. — Джон Даллес. Надеюсь, не оторвал вас от ужина?

Оторвал, разумеется, и он это прекрасно знал.

— Ничуть, господин государственный секретарь.

— Прежде всего — с возвращением. Мы все за вас, признаться, немного волновались.

— Благодарю.

— Как долетели?

— Долго и муторно. На двенадцатом часу я перестал понимать, в каком я часовом поясе, и просто ел, когда дают.

Он засмеялся — коротко, ровно на то количество времени, которое положено уделить шутке собеседника.

— А как погода в Москве? — спросил он. — Потеплело?

— Снег сошёл, — сказал я. — Но ночью еще холодно.

— У нас в Вашингтоне тоже были заморозки. И даже шторм. Это все пока вы были в Москве.

Пауза на том конце была короткая, но отчётливая. Похоже светский разговора закончен и мы переходим к делу.

— Мистер Миллер, я звоню вот по какому поводу. Как вы смотрите на партию в гольф? Завтра, в «Гринфилде». Скажем, в одиннадцать.

Как я смотрю…

Я смотрю на это примерно так же, как смотрел бы на приглашение прыгнуть с парашютом. Но от таких приглашений не отказываются — это я усвоил ещё в прошлый раз, в марте, когда мне позвонил Хауге.

— Буду.

— Превосходно. — В голосе прибавилось теплоты градусов на десять. — Тогда до завтра. Отдыхайте, мистер Миллер. Вы это заслужили.

Я положил трубку, метрдотель укатил свою тележку, а я остался сидеть над остывшим стейком.

Значит, гольф.

Клюшки у меня были. Как и форма. Хэнк возил мой набор в багажнике «Дипломата» с самого марта, потому что после той партии я велел не выгружать — мало ли.

Играть я лучше не стал. Практики не было ни одного дня. Последний раз я держал клюшку в руках месяц назад, на том самом поле, где меня в две минуты разделал под орех человек с трубкой.

Ну что ж. Завтра будет новая порция позора.

Зато, подумал я, в этот раз мне хотя бы есть что рассказать.

* * *

Утро в Вашингтоне было великолепное.

Апрель выдался приятный: тепло, безветренно, всё уже зелёное, и на Потомаке зацвели те самые японские вишни, из-за которых сюда возят туристов автобусами.

Я проснулся в шесть, как обычно, и вышел на террасу люкса.

Олсен уже был там — сидел на парапете в майке, крутил в левой руке железные шары. Это он