Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Клавдия Матвеевна перехватила меня у аптечного шкафа, куда я и шёл сам.

— Мазь серная. Банку.

— Сколько человек.

— Пятеро. Изба одна, кровать одна.

Она отцепила ключ от пояса, выставила две банки вместо одной, а третью, поменьше, дала отдельно...

— Эта Ванюшке. Слабая, детская, покрепче нельзя. — И, запирая: — Мазать не тебе. Мать намажет, ты покажи один раз.

Показывать пришлось Тоньке, потому что мать в тот час возилась у бани. Девчонка встала посреди перевязочной прямо, как солдат. Я водил её ладонью по своей руке, покуда она не повторила сама.

— Пять вечеров. Пропустите один — начнём сначала.

— Не пропустим. — Она поправила сумку. — Дядь доктор, а правда, у Ванюшки под кожей зверь живой?

— Правда. Только мелкий, глазом не разглядишь, и мази он не переносит.

Замок на шкаф ввинчивал Петрович. Явился с амбарным замком и пробоем, наметил шилом и стал ковырять отвёрткой, не глядя на меня.

— Оно, конечно, замок, — сказал он в дерево. — Мы и без замка тридцать лет...

— Тридцать лет вы и шили ниткой из этой склянки, Пётр Северьянович.

Отвёртка у него дрогнула, но шуруп он довернул и замок повесил сам. Ключей вышло два: один себе, другой Вале. Спасёт ли замок? Половину, а остальное спасёт тетрадь, где пишется теперь не только расход, но и кто брал.

Нюру я нашёл у бани, где она вываливала бельё из корзины в бак. Сказал коротко: полставки прачки, тридцать восемь рублей, бумага у председателя, а санитаркой она остаётся тут же, при больнице.

Выслушав, она вытерла руки о фартук и спросила только, с какого числа выходить. Потом сказала в бак:

— Спирта я больше не трону, доктор. Хоть открытым ставьте.

— Он под замком будет. Не от вас — от всех.

К вечеру село знало всё. Про бумагу никто не слыхал, зато знали, что Нюрку берут в баню и сажать её не станут. Дед Гриша донёс это с крыльца, наматывая вожжи: в сельпо о том рассуждали две очереди.

— И говорят: сам, мол, ходил детей глядеть. Соловьёв ни к кому не ходил... А? Нет, я так. Овса я кобыле дал, завтра, значит, в район.

На подоконнике к ночи объявилась банка молока под тряпицей и яйца в кульке. Кто принёс, Валя не разглядела. От Нюры? Вряд ли, у неё самой пятеро ртов.

А бутыль я перед сном достал заново — другую, из-под замка, из запаса Клавдии Матвеевны. Плеснул в мензурку, смочил вату и, зажав корнцангом, поднёс спичку.

Огонь вышел синий, короткий, почти невидимый, и опал сам, как положено. Такое уже ничем не разбавишь.

Держа остывающий корнцанг, я подумал про мешки в тех сенях. Ладно... Никуда они не делись, зато нитка чистая.

Список для Гуреева лежал переписанный набело, и последней строкой стоял бак для белья, двадцативедёрный. Завтра ехать сорок вёрст и выпрашивать железку на восемь рублей у человека, у которого таких больниц, как моя, одиннадцать. Даст ли? Поглядим.

Спать я лёг рано, чего со мной в этом веке ещё не случалось.

Телегу подбросило на переезде так, что список едва не ушёл под колесо. Бумагу я перехватил у самой земли и сунул за пазуху, потому что карман у пиджака разошёлся по шву ещё в среду, а на этих двух листках стояло всё, ради чего меня трясло сорок вёрст с четырёх утра.

— Кобыла рельсу не любит, — сообщил дед Гриша, не оборачиваясь. — Она их с войны не любит, её под Сухим Логом бомбой на переезде накрыло... А? Нет, я так, к слову.

Заозёрск начался с водокачки и с забора, за которым визжала пилорама. Дальше пошли двухэтажные дома со ставнями по низу и вывеска «Промтовары» с очередью под ней. А на углу лежал асфальт. Чёрный, латаный, в трещинах по краю, но асфальт. И подумал я, глядя на него, вовсе не про город. По такому больного довезут живым хоть в апреле, хоть в октябре. А у нас что? Колея до Полежаевки да брод.

Больница стояла на бугре за низкой оградой — три корпуса, кирпич, крашеные рамы, а во дворе под навесом торчала санитарная машина с крестом на боку. Шофёр в кепке протирал ей ветровое стекло от нечего делать, потому что машина была на ходу и никуда сию минуту не ехала.

Гриша ссадил меня у ворот и объявил, что станет ждать у чайной.

Дверь мне придержала нянечка с ведром. В вестибюле шибануло хлоркой, свежей, разведённой сегодня с утра, от которой сразу защипало в носу. Кафель по стене доходил до пояса, белый с синей полосой. Под потолком гудели лампы дневного света. Гардеробщица в окошке выдала мне номерок и велела не топтать мокрое — полы у них тут моют среди дня.

Топтать мокрое я и не собирался. Стоял и смотрел в глубину коридора, где ходили люди в халатах. Их было много. Сколько же народу кормится при одной больнице? У нас в Волчьих Бродах халат надет на четверых, и один из них к обеду обычно спит.

Мимо провезли каталку. Колёса у неё шли ровно. Дверь слева стояла открытой — девчонка в косынке сидела у микроскопа, крутила винт и выкладывала стёкла в штатив рядком, а на подоконнике сохли отмытые пробирки. Микроскоп у неё работал. А мой, с треснувшим объективом, стоял на шкафу и годился разве что бумаги придавливать... Много ли я в него нагляжу?

Дальше по коридору шипело. Из-за двери с надписью «Автоклавная» тянуло горячим. Две сестры вынимали биксы из барабана и писали мелом дату на боку. Пар шёл густой, злой, как ему и положено идти, — стало быть, манометр не врал и прокладка держала. Вот так оно и выглядит, когда железка на восемь рублей стоит на месте...

Я задержался там дольше, чем следовало чужому человеку в чужом коридоре. Завидовать железу — занятие для дураков... А что мне ещё оставалось? Зато теперь я знал, как оно бывает, когда всё исправно.

Над дверью рентгеновского кабинета горела красная лампочка. Значит, работал.