Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Воодушевлённый удачей, он рыбачил до самой темноты, вернее, до того бледного сумрака, что здесь называют ночью, и вытащил ещё двух хариусов и небольшого ленка. Одного хариуса съел сразу, остальных запёк впрок, завернул в листья и бересту и уложил в рюкзак.
Ночевал на берегу, в шалаше из жердей и еловых лап, наскоро прислонённом к стволу старого кедра. Наевшийся, согревшийся у костра, Вадим уснул сразу, едва коснувшись головой свёрнутой куртки, и проспал, не просыпаясь, часов шесть — так крепко, как не спал, кажется, с самого отъезда из Кедровска. Под утро ему ничего не снилось, и его это полностью устраивало.
Утром третьего дня шёл уже не так, как прежде, — не загоняя себя, а по-таёжному, с умом: час ходьбы, четверть часа отдыха, в самую жару, к полудню, — привал подольше, в тени, у воды. На одном из таких привалов задремал, привалившись спиной к нагретому солнцем валуну, и проснулся оттого, что на нос ему села бабочка-крапивница. Запечённая рыба кончилась к обеду, зато у старой гари попалась поляна, сплошь заросшая молодым кипреем, и Шаповалов вспомнил, как Петрович когда-то учил его есть очищенные молодые стебли — сладковатые, хрусткие, похожие на огуречные.
На третий день, ближе к полудню, Вадим наткнулся на следы людей.
Сначала это было кострище — старое, заросшее травой, но несомненно сложенное человеческими руками, обложенное кругом закопчённых камней. Потом, чуть дальше, на высоком сухом месте у излучины, стоял остов чума: два десятка тонких жердей, связанных вверху ремешком из сыромятной кожи и расставленных конусом. Без покрышки, без ничего, просто голый каркас, побелевший от солнца и дождей. Эвенки оставляют такие на старых стойбищах, чтобы не рубить жерди заново, когда вернутся сюда через год или через два.
А рядом, на четырёх столбах, высотой в человеческий рост, стоял лабаз — маленький бревенчатый сруб под двускатной крышей из бересты, прижатой жердями. К нему была приставлена лестница, вырубленная из цельного бревна, с зарубками вместо ступенек.
Вадим видел такие лабазы в музее Красноярска, на старых фотографиях. На кордоне Степан рассказывал, что последний настоящий лабаз в округе сгнил ещё в семидесятых.
Этот не сгнил. Этот был крепким, ладным, с аккуратно подтёсанными брёвнами, береста на крыше лежала свежая, светлая, прошлогодняя. На одном из столбов кто-то вырезал знак — то ли тамгу, то ли родовую метку: круг, перечёркнутый двумя косыми линиями.
Он не полез наверх. Чужой лабаз в тайге неприкосновенен, это закон, который знает каждый, кто хоть раз ходил в лес всерьёз. Взять оттуда можно только в одном случае — если умираешь. Он ещё не умирал.
Но сердце заколотилось часто-часто, и в горле встал ком. Люди. Здесь были люди. Здесь живут люди, раз есть свежая береста и следы, раз кто-то совсем недавно, этой весной, приходил сюда и поправлял крышу.
Вадим прибавил шагу, забыв про усталость.
К вечеру Хушма давно влилась в Чамбу, а Чамба, широкая, быстрая, мутноватая, вынесла его наконец к большой реке.
Подкаменная Тунгуска открылась внезапно, из-за поворота, во всю свою ширь. Тёмная вода, медленная, могучая, перекаты, вскипающие белой пеной, каменистые острова, высокие берега в зелёной шубе тайги. Та же самая река, которую он видел три недели назад с причала в Ванаваре, по которой каждое утро забрасывал блесну на перекат.
Та же самая — и всё-таки другая, а чем другая, Вадим объяснить не мог, только чувствовал всей кожей.
Дальше пошёл берегом вверх по течению. Шёл уже из последних сил, спотыкаясь, оскальзываясь на мокрых камнях, падая и поднимаясь. Ноги в ботинках горели, словно он шагал по раскалённым углям, плечи ныли под лямками, перед глазами плыли цветные пятна. Солнце скатилось к северу и повисло над лесом, красное, огромное, похожее на раскалённую монету, и река внизу горела медью.
А потом ветер, дувший с реки, принёс запах дыма.
Вадим остановился как вкопанный. Принюхался, как зверь, раздувая ноздри. Дым — смолистый, древесный, с примесью чего-то ещё, жирного, вкусного, от чего желудок свело голодной судорогой. Где-то коптили рыбу.
Сразу за дымом донёсся лай собак — многоголосый, далёкий, перекатывающийся над водой.
Он пошёл на звук, потом побежал, продираясь сквозь кусты, не разбирая дороги. Лес расступился, берег пошёл вверх, к высокому яру, и сверху оттуда, открылся вид, от которого он замер на месте, не в силах поверить своим глазам.
На высоком берегу, в устье небольшой речки, впадающей в Тунгуску, стояли дома. Несколько тёмных бревенчатых изб с плоскими крышами, крытыми дёрном и корьём, амбар на высоких сваях, банька у самой воды. Между избами и рекой — десятка полтора чумов, островерхих конусов, крытых берестой и шкурами. Над чумами поднимался дымок. Вокруг паслись олени, много оленей, рогатых, серых, коричневых, белых. Бегали собаки. Ходили люди — маленькие издалека фигурки в чём-то тёмном и пёстром.
На берегу, на гальке, лежали перевёрнутые лодки, длинные, узкие, а у воды сохли на кольях сети.
Вадим смотрел и узнавал это место. Высокий берег. Устье Ванаварки. Излучина реки, перекат, тот самый, на который он забрасывал блесну. Каменистый островок напротив.
Здесь была Ванавара. Здесь должна была быть Ванавара — с аэропортом, с вышкой сотовой связи, с бетонной коробкой котельной и рядами деревянных двухэтажек, с указателем на краю лётного поля, у которого фотографировался Костя в своей дурацкой ушанке.
Ничего этого не было. Ни аэропорта, ни вышки, ни котельной, ни указателя. Ни проводов, ни столбов, ни единой спутниковой тарелки на крышах. Только несколько изб, чумы, олени, дым над водой да собачий лай.
— Кино, — хрипло сказал Шаповалов самому себе. — Это кино снимают. Историческое. Декорации построили, массовку пригнали...
Голос дрогнул