Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов
Я сидел в стороне, у окна, не подходя ни к одному столу. Стоило мне задержаться возле кого-нибудь, и полкурса решило бы, что туда идти велит князь. Правитель, который хочет, чтобы каждый выбирал сам, прежде всего должен научиться не стоять над душой.
Приказчик новгородского торгового дома, видевший вчера сани Сенцовой у ручья, сам предложил ей работу, хотя на деньги Совета она не училась. Договор дочь мельника подписала тут же. Водить обозы ей предстояло от Новгорода до Волги, на жалованье, какого её отец не видел и за год.
Долго потоптавшись перед столом Стрелецкого корпуса, где рядом с полковником Огневым сидел капитан Долматов, Гнедых наконец спросил про знаменитый «Кулак» Стрельцов. Выслушав его молча, капитан достал из планшета разлинованный лист и вписал на него ещё одну фамилию.
Фёдор Шукаловский свой выбор сделал давно. Ещё когда его мать поступила ко мне на службу, я обещал ему место в Корпусе боевых магов. Вслух армия эту часть прежде не называла: одарённых бойцов такой силы у любого государя считают наперечёт, и чем меньше соседи знали о моих, тем было лучше. Летом под Царицыном и Астраханью она шла со мной, и имя ей дали враги. Не видя ни орудий, ни расчётов и слыша только удар, похожий на гром, солдаты и наёмники Вадбольского так и не поняли, откуда по ним бьют. Пленные из их числа называли моих магов Громобоями. Прозвище прижилось в части раньше, чем о нём узнали в штабе. Разбредясь после Астрахани искать новую работу, наёмники разнесли слово по всему Содружеству, так что прятать корпус стало незачем. На распределение он впервые вышел под тем именем, которое ему уже дали. К столу Громобоев Шукаловский подошёл первым.
Двоих лучших выпускников Карпов оставил при кафедре теории, и оба согласились, хотя за соседними столами им сулили втрое больше. Пару выпускников, давно решивших преподавать, записал к себе Трофимов за столом Сергиева Посада: академии Оболенского не хватало учителей, и я обещал князю помочь. Геомантов Бастион брал в поисковые партии, и никто не спрашивал зачем: своя нефть княжеству была нужна всегда, это знали все.
Гравировщиков я отбирал сам.
Двадцать семь человек, вызвавшихся пойти по специализации рунных гравировщиков, после обеда сидели в артефакторной мастерской академии перед медными пластинами. Задача звучала просто: резцом по древнему шаблону вырезать вязь из трёх знаков, пуская по линии ровную нитку силы без разрывов и не давая ей растечься. Обходя столы, я касался каждой пластины.
У большинства линия текла: сила расползалась по меди, как чернила по промокашке, и под пальцем проступало тёплое пятно. Двое пережали, и медь под их резцами почернела. У одного парня рука дрогнула на втором знаке, и он сам отложил резец, не дожидаясь меня. У шестерых линия держалась: пластины остались холодными везде, кроме самой вязи, а по ней сила шла ровно, как вода по жёлобу.
Вязь на магоусиленных снарядах пока наносил только я. Случись со мной что-нибудь, и производство встало бы в тот же день, потому что больше её не умел класть никто. Значит, мне нужны были руки, способные подхватить эту задачу, и я выбрал всех шестерых. Через год они должны были стать мастерами, а через пять лет вокруг них выросла бы полноценная школа.
Когда я назвал фамилии, ребята покраснели, как после бани. С минуту они не верили своим ушам. Одна девушка так и не выпустила из пальцев резец: боялась, видно, что отберут.
Дипломы вручали вечером в том же зале, откуда к тому часу унесли столы.
Выпускники, одетые в одинаковую форму академии, получали один и тот же бланк, без единой строки о сословии. Карпов предлагал мне выступить, я отказался. Речи на таких торжествах произносят для родни, а родня всё равно ждала только одного слова: фамилии своего ребёнка. Всё, что я мог бы сказать, и так сидело в ближних рядах.
Когда-то, объявляя через кристалл на всё Содружество о своей магической школе, я назвал пять лет реалистичным сроком для первого выпуска полноценных магов. Вышло быстрее. Те, кто перевёлся к нам из других академий, уже прошли начальную подготовку, учить их с азов не понадобилось, и поэтому они закончили учёбу первыми. Андрей Воскобойников и Алексей Морозов пришли из Казанской, Фёдор Шукаловский из Рязанской, а Павел Одинцов из Московской, уже Подмастерьем и с безупречными бальными жестами. Сегодня, среди прочих, все четверо получали дипломы.
Остальным, выступавшим за Угрюм на турнире, предстояло доучиваться. Илья Воронов и Фёдор Кузнецов до Угрюма ни дня не учились магии, Пелагее Троекуровой дома запрещали развивать дар, а Дмитрия Полетаева отец привёз прямо к нам, не отдав в Тверскую академию. Места им достались среди младших курсов. Хлопали они товарищам громче родителей.
Академический совет некогда объявил учеников Угрюма нелегитимными магами, которых никто не возьмёт на работу, а теперь его печать стояла на их дипломах, и желающие нанять наших выпускников едва не дрались за эту честь. Я смотрел на зал и никак не мог решить, чего во мне сейчас больше, гордости или облегчения.
В третьем ряду, среди родителей, сидел граф Лаврентий Одинцов, дородный, в шубе на соболях, с хитрыми глазами человека, пережившего трёх костромских князей. Графский титул он в своё время выторговал у меня за свою лояльность, никогда не стесняясь называть её товаром. Для меня эта сделка с тех пор окупилась с лихвой: двести тысяч, вложенные им в Угрюм, и его торговые связи в трёх княжествах приносили моему хозяйству больше пользы, чем иная мануфактура. Рядом с ним устроился отец Дарьи Сенцовой в овчинном тулупе, и они вполголоса спорили о цене на овёс. Мужик не уступал. Граф посмеивался, и ни тот ни другой не считал такое соседство зазорным, по крайней мере в этих стенах. Когда академия только открывалась, оно обернулось бы скандалом, а теперь в зале никто даже не повернул головы: привыкли.
Посадник смотрел на зал с балкона, пока Карпов не вручил последний диплом. Потом, надев шапку, он ушёл, так и не проронив ни слова. Свою прибыль он, похоже, досчитал, не сходя с места.
Этой осенью многое впервые обошлось без меня и моего брата: с гнездом Водяных на Ухре разобрались без барона, выпускники выбрали столы без моей