Двадцать два несчастья – 7 - А. Фонд

— Сто пятнадцать на семьдесят, — ответил Николай Борисович. — Стабильно.

Я перевел дыхание. Побочка от топовизуализации была привычной, хоть и отвратительной: сахар в крови падал, накатывала свинцовая слабость, а руки начинали мелко подрагивать. А этого никак нельзя было допустить.

— Николай Борисович, у вас конфета осталась?

Он молча, не задавая вопросов, протянул Лиде мятную карамель со своего столика, а та аккуратно просунула ее мне под маску в рот.

Начав рассасывать карамельку, я прислушался к себе… и через полминуты руки перестали дрожать. Сахар сработал. А свищ был закрыт.

Оставалось проверить. Я уложил сухую белую салфетку на линию шва и подождал: если желчь продолжает подтекать, ткань пожелтеет. Салфетка осталась белой, и я наконец выдохнул.

Промыв полость повторно, я установил дренажную трубку, вывел ее через отдельный маленький разрез на боку и послойно, не торопясь, зашил брюшную стенку. К последнему, завершающему шву пульс Григория ровно держался на семидесяти восьми, а давление — на ста двадцати на семьдесят пять.

Вся операция заняла два часа сорок минут.

Когда Лида увезла Григория в палату, я стянул перчатки, маску и промокший одноразовый халат, после чего побрел в ординаторскую на негнущихся, ватных ногах. Побочка от топовизуализации еще давала о себе знать: в висках стучало глухо и настойчиво, а перед глазами плавали мутные темные пятна и мелкие точки.

В ординаторской я долго мыл руки едва теплой водой с желтым хозяйственным мылом, и пальцы все еще заметно подрагивали.

Николай Борисович зашел, тихо прикрыв за собой дверь. Постоял, привалившись к дверному косяку, и сказал негромко:

— Я вот что подумал, Сергей Николаевич. Ачиков послал его на биопсию, и если бы они его прокололи в Йошкар-Оле…

— Он бы умер.

Николай Борисович молча наклонил голову, а помолчав, добавил:

— Свищ ты красиво закрыл. Мастерски. Два стежка, точно в дефект, ни миллиметра лишнего. Откуда знал, где он?

— Пальпаторно определил.

Николай Борисович посмотрел на меня и хмыкнул. Ну да, он-то стоял за изголовьем и прекрасно видел, как я, не глядя, вслепую, положил два идеальных шва в крошечную щель, которую и пальцем-то нащупать трудно. «Пальпаторно» было слабым объяснением, и оба мы это знали. Но он не стал спрашивать. Кивнул и вышел.

Ачикова я нашел в его кабинете. Он сидел за столом, делая вид, что заполняет какую-то документацию.

— По Яндемирову все в карте, ведение за вами, — сказал я ровно.

Ачиков кивнул, не поднимая глаз.

До вечера я проверил Григория дважды. В первый раз он еще спал, а Олеся сидела рядом, сцепив руки на коленях, и при виде меня вскочила так стремительно, что табуретка отъехала к стене.

— Сидите, сидите, — сказал я. — Дренаж работает, показатели Григория в норме. Живот мягкий. Все идет как надо, Олеся Андреевна.

Она кивнула и вдруг, часто заморгав, отвернулась к окну. Я подождал, проверяя повязку, и ничего не стал говорить — есть вещи, после которых человеку нужно просто помолчать.

Во второй раз Григорий уже приоткрыл глаза. Они были мутные, осоловелые, но осмысленные, что я счел хорошим признаком.

— Ну что, Григорий Сергеевич, — сказал я, прощупывая живот, — червяка мы достали. Теперь дело за вами: лежать, не геройствовать и, когда вернетесь домой, руки мыть после каждой поглаженной собаки. Каждый раз! С мылом. Без исключений!

— А Леська говорила… — прохрипел он.

— Олеся правильно говорила. Если бы не она, эта штука сегодня лопнула бы сама, пока вы были дома. Или на работе. И все, Григорий. Вы бы так и не узнали, чем закончится ваш любимый сериал.

Он закрыл глаза и, наверное, впервые за долгое время по-настоящему задумался. Впрочем, возможно, просто уснул — после наркоза это нормально.

Олеся, стоя у изголовья, тихо, одними губами, произнесла «спасибо» — и снова опустилась на свою табуретку.

За протокол операции я сел уже в густых сумерках, когда за окном ординаторской зажглись тусклые фонари вдоль центральной улицы, и дописывал последнюю страницу, когда в дверь негромко постучали.

Заглянула Лида.

— Сергей Николаевич, Яндемиров стабилен, показатели в норме, дренаж работает.

Она помялась на пороге, явно собираясь сказать что-то еще.

— И это… Олеся соседа привела. Ефим Кудряшов, пятьдесят шесть лет. Говорит, у него тоже бок болит. Давно. И собаки тоже есть.

Я отложил ручку и задумался. Один инцидент можно, конечно, списать на неудачу, однако два случая из одной деревни — это уже не совпадение, а закономерность. Если в Кужнуре забивают скот и кормят собак сырыми потрохами, зараженных может быть не двое и не трое, а десятки.

Внезапно что-то в моей голове щелкнуло, я услышал треньканье, и перед глазами всплыло сообщение Системы:

Эпидемиологическое моделирование: общий источник инфицирования (контактные собаки, совместный забой скота).

Вероятность эхинококкоза у лиц из того же подворья: 35–40%.

Рекомендуется скрининговое обследование контактных (УЗИ органов брюшной полости).

Целая деревня, где мужики не моют руки после общения с собаками? Черт.

— Запиши его на понедельник, — сказал я. — А завтра пусть сделают УЗИ, кровь, осмотр. И узнай у Олеси, жены Яндемирова, сколько еще дворов в Кужнуре держат овец и собак.

Лида молча записала и вышла.

А я откинулся на стуле и устало потер лицо ладонями. Не успел одного червя вынуть, а на подходе, похоже, целая серия.

Но это все в понедельник. А мне пора собираться в Казань.

На следующее утро я смотрел на Пивасика и Валеру, которые наперегонки наяривали пшенную кашу из одной тарелки, и ощущал себя печальным Чернышевским. То есть мучительно размышлял над извечным русским вопросом «что делать?» — клетку-то я забыл у Венеры. И теперь совершенно не представлял, как буду перевозить сусликов в Казань. С Валерой особых проблем возникнуть не должно было, переноска на месте, а вот как транспортировать Пивасика — я понятия не имел.

И оставить здесь мне их было не у кого. У Венеры сейчас и так ситуация сложная, к тому же она живет в амбулатории, а не дома. Тащить Пивасика туда, после того как меня чуть не уволили за нарушение санэпидрежима в моркинской больнице — это уже совсем наглость. Кто-нибудь да настучит. Тот же Ачиков не дай бог узнает. Причем в данном случае пострадаю не столько я, сколько Венера. Мы уже это проходили с Фроловой.

Кстати, здесь следует отметить, что Сашуля таки передумала и премию Фроловой выдадут. Так