Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Хлеб гляжу, — сказал дед. — Хороший хлеб.

— Хороший, — согласился Петро. — Дай бог всякий год такой. Управимся до дождей, ежели погода постоит.

Помолчали, покурили.

— Слышь, Петро, — сказал дед, глядя в поле. — А правда, что на юге-то горело нынче? Что недород там?

— Правда, — сказал Петро. — Горело. У них там беда была, чего скрывать. Свояк твой, поди, писал?

— Писал. Плохо, пишет.

— Плохо, — кивнул Петро. — Да не так плохо, как могло. Могло куда хуже. — Он затянулся, помолчал. — Я в район ездил на той неделе, на совещание. Уполномоченный из области был, говорил. Так вот, дед, я тебе скажу, а ты не разноси зря по деревне. Могла быть большая беда. Настоящая. Как в старину. Засуха-то легла злая, широко.

— Ну? — Дед повернулся к нему. — А чего ж не легла?

— А того, — сказал Петро, и в голосе его было что-то похожее на удивление, на то самое, что грызло и деда. — Хлеб оказался. Про запас отложенный. Уполномоченный так и сказал: держали, мол, в резерве, не трогали, копили. Загодя. Ещё с прошлой осени будто бы велено было копить и не разбазаривать. И как прижало — пустили. На юг повезли эшелонами. Ссуду дали. Семена дали под будущий сев. Подперли. Оттого и не покатилось.

— Загодя, — сказал дед и покачал головой, точно не веря.

— Загодя.

Дед помолчал, переваривая. Не укладывалось. Всю жизнь у него в голове стояло твёрдо: начальство спохватывается, когда уже поздно. А тут выходило, что спохватились до того, как случилось. Что кто-то там, наверху, сидел прошлой осенью, когда ещё и засухой не пахло, когда и лето это не начиналось, сидел и думал: а будет туго. Надо копить. И копил. И припас. И вот теперь этот припас спас неведомо сколько народу, которого дед не знал и не увидит никогда, но который жив нынче вместо того, чтоб пухнуть и помирать, как пухли и помирали в его, дедовы, страшные годы.

— Чудно, — сказал дед наконец.

— Чего чудно?

— Да вот это всё. Что подумали загодя. Не по-нашему это, Петро. Не по-русски даже. У нас как? У нас пока гром не грянет. А тут — заранее. Кто ж это у нас такой умный завёлся, чтоб за год вперёд глядеть?

Петро усмехнулся, пожал плечами.

— А наверху, дед, видать, сидят не дураки. Хозяин, говорят, всё наперёд видит.

— Хозяин, — проворчал дед. — Хозяин далеко, а голод близко был. — Он помолчал, потом прибавил тише, без ворчания уже, а как-то раздумчиво: — А ведь и вправду отвели. Я, Петро, честно тебе скажу: я этого года боялся. С весны боялся. Я его наперёд отхоронил уже, этот год. Думал: ну, всё, дождались, теперь помирать будем, как в двадцать первом, как в тридцать третьем. Приготовился уж. А оно — вон. Хлеб стоит. И на юге, говоришь, не помёрли.

— Не помёрли, — сказал Петро. — Туго было, а не помёрли. Обошлось.

— Обошлось, — сказал дед тихо, не отводя глаз от поля.

И это слово, простое, будничное, «обошлось», вдруг легло ему на душу так тепло и так хорошо, как давно уже ничего не ложилось. Обошлось. Не пришёл гость. Не пришёл в тот год, когда его ждали наверняка, когда он по всем приметам должен был прийти. Кто-то его не пустил. Отвёл. Подпёр рушащееся плечом, и оно не рухнуло.

Дед был человек неверующий, отвык за советскую власть, да и не больно верил прежде, а тут поймал себя на том, что сидит на копне и вроде как благодарит — не бога, богу дед не верил, а так, вообще, неведомо кого, — благодарит за то, что этот страшный год вышел не страшным, что хлеб убран, что зима будет сытая, и что где-то там, на выгоревшем юге, чужие ему люди, которых он никогда не встретит, тоже переживут эту зиму, потому что кто-то умный и дальновидный припас для них хлеб ещё тогда, когда о беде и не думали.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь с копны, кряхтя. — Насиделся. Пойдём, что ли, работать. Хлеб сам в закрома не пойдёт.

— Пойдём, — сказал Петро.

И они пошли по стерне к дальнему краю поля, где уже собирались бабы и подростки, где стояли подводы, где начинался обычный, тяжёлый, потный, но такой хороший в этом году день уборки, старик и молодой мужик без двух пальцев, дед и племянник, двое из тех бессчётных, о ком в Москве думали загодя, а они про то и не знали толком, и знать были не обязаны.

А в Москве в этот же час думали о том же — о хлебе.

Микоян пришёл к хозяину с утра, с папкой, и папка была не то чтобы толстая, а какая-то основательная, увесистая на вид, из тех, в которых лежит не бумага, а дело. Он разложился за столом, надел очки, приготовился докладывать обстоятельно, потому что дело было такое, что требовало обстоятельности.

— Ну, Анастас, — сказал хозяин, не садясь, прохаживаясь с трубкой вдоль окон, за которыми стояла ясная, уже холодная московская осень. — Докладывай. Как урожай? Как с хлебом? Только по совести, без бодрости. Мне правда нужна.

— Правда хорошая, товарищ Сталин, — сказал Микоян, и по лицу его, обыкновенно осторожному, замкнутому, видно было, что он и сам доволен тем, что докладывает. — Правда, прямо скажу, лучше, чем мы смели рассчитывать по весне. Помните, весной я вам говорил: боюсь будущего года. Юг сухой, война за спиной, примета плохая. Боялся я тогда голода, всерьёз боялся, и не я один.

— Помню, — сказал хозяин. — Помню, что боялся. И я боялся. Продолжай.

— А вышло вот что. Засуха на юге легла крепко, кое-где почти совсем выгорело; если б не подпереть — была бы беда, настоящая, с мором, я по цифрам вижу. А не покатилось. — Микоян перевернул лист. — Помните, сколько на меня наседали прошлой осенью: отпусти из резерва, там нехватка, тут нехватка, — а вы велели держать любой ценой. Вот и было чем ударить в ответ, когда прижало. Пустили резерв — и удержали.

Хозяин слушал, кивал, попыхивал трубкой.

— Значит, удержали, — сказал он.

— Удержали, товарищ Сталин. Голода не будет. Туго кое-где было, врать не стану, поголодали в иных местах, подтянули пояса. Но чтоб мор, чтоб как в старые голодные годы, — этого нет и не будет. Обошлось. — Микоян снял очки, поглядел на хозяина. — И обошлось, товарищ Сталин,