Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

Воронов помолчал секунду.

— Мы их вернём — все до монеты. А шейха накажем за глупость — так, чтобы запомнили и другие.

Дальше он ничего не объяснял, и Брусилову объяснять было не нужно. Деньги, месть, чистая цель — для генерала этого хватало с лихвой. Но в самой будничности, с какой Лорд произнёс «накажем, чтобы запомнили другие», Брусилов расслышал второе дно. Он не понял его до конца — куда ему, — но почуял спиной: речь не о шейхе. Шейх тут случайный, первый подвернувшийся. Речь о том, чтобы весь мир, который сейчас затаив дыхание смотрит на Эдем и прикидывает, можно ли его щупать, — получил ответ. Один раз. Наглядный. На века.

Воронов смотрел на дальнюю стену, и на миг генералу показалось, что хозяин кабинета думает не о Халифате, а о чём-то куда большем, на что у Брусилова не хватало ни карты, ни воображения.

— Вопросы? — спросил Воронов, возвращаясь в комнату.

Генералы переглянулись. И Брусилов увидел на лице Захарова то же, что чувствовал сам, — не ярость уже, не штабную серость, а чистый восторг человека, которому после года бумажной каторги вручили работу мечты. Пересечь полмира, вскрыть оборону древнего богатого царства новейшим железом, забрать назад казну целой страны и проучить зарвавшегося владыку — о таком приказе старые псы не смели и грезить.

— Никак нет вопросов, мой Лорд! — Захаров вытянулся в струну. — Разрешите приступать?

— Приступайте. Готовность доложите через неделю.

Они отдали честь — слаженно, с оттяжкой, по-парадному, как не козыряли уже давно, — и развернулись к выходу едва не строевым.

— И вот ещё, — сказал Воронов им в спину.

Генералы обернулись. Лорд взял со стола кинжал и неторопливо провернул его в пальцах, разглядывая светящиеся руны.

— Прежде чем начнём — мы этой букашке позвоним. — Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Лично. Поинтересуемся, как он вообще до такого додумался.

* * *

В коридоре, отойдя от дверей кабинета шагов на двадцать, Захаров наконец дал себе волю и выдохнул сквозь зубы — длинно, как выпускают пар.

— Слыхал? — Он повернулся к Брусилову, и улыбка наконец прорвалась на волю во всю ширь. — Все четыре дивизии. Под ноль перевооружить. «Центурионы» десанту. Старик, да я о таком в самых сладких снах не просил.

— Слыхал, — отозвался Брусилов.

Он шёл медленнее десантника — колени, будь они неладны, к перемене погоды ныли особенно, — но внутри у него тоже всё гудело, как провод под током. Сорок лет службы. Три войны, два десятка Разломов, плен, навоз, пруды для лосося. Старый генерал думал, что отвоевал своё, что огонёк внутри потух навсегда, залитый предательством и грязью. А огонёк, оказывается, просто ждал достойного дела.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Сорок лет служу. Под тремя императорами, под Долгоруким, под чёртом лысым. И всякий раз, как объявляли войну, у меня внутри холодело. Думал о вдовах, о похоронках, о том, сколько мальчишек не довезу обратно. А сейчас стою и понимаю — не терпится. Первый раз в жизни не терпится на войну. Стыдно даже.

— А чего стыдного. — Захаров пожал плечами. — Раньше тебя в мясорубку гнали за чужую жадность. Помнишь, как твоих «Минотавров» положили, чтобы клановый сынок ноги унёс? Вот за то и холодело. А сейчас — за дело. За своего, который ни одного нашего зря не положит. Это другое.

Брусилов промолчал. Он вспомнил лес, проглотивший его танки и вернувший экипажи живыми, до единого человека. Вспомнил Лорда, которому проще было пропустить тысячу двести пленных внутрь, чем потерять их в бою. Воронов не разменивал людей. Ни своих, ни чужих, если без того можно обойтись. Странное чувство для того, кого все звали чудовищем.

— За своего, — повторил он наконец. — Это да. За своего и помирать не страшно.

— Помирать рано. — Захаров хлопнул его по плечу, и от хлопка у старого генерала екнули колени. — Сначала надо одному пустынному царьку объяснить географию. Пойдём, дед. Нам теперь четыре дивизии будить, а времени — неделя.

Они свернули к лифтам — два старых пса, которых система ломала всю жизнь, а потом нашёлся хозяин, давший им и оружие, и цель, и право снова чувствовать себя молодыми.

За их спинами в кабинете Лорд-Протектор уже отложил кинжал и вернулся к схеме энергоузлов на южной ветке. Звонок надушенному солнцеподобию мог подождать до завтра.

Сначала — розы.

Шейх Аль-Рахим возлежал на горе шёлковых подушек и смотрел на то, как мир в обычном порядке работает на него.

Тронный зал плавился от роскоши. С потолка свисали золочёные клетки с певчими птицами, по стенам струились фонтаны, подкрашенные розовым и пахнущие лепестками. В курильницах тлели смолы, сизый дым лениво полз под сводами вместе с дымом его кальяна. У ног, на коврах ценою с небольшой город, дремали наложницы. Аль-Рахим затянулся, выпустил струю к потолку и в который раз подумал, что родился правильным человеком в правильном месте.

Мир был устроен просто, и разгадал он его ещё мальчишкой. Правят две вещи: деньги и древняя кровь. У него имелось и то и другое. Золота — больше, чем у иных континентов. Кровь — древнее самой Империи, его род тянулся к первым халифам пустыни. Всё прочее — армии, законы, пышные речи о чести — служило этим двум истинам лишь украшением, как шёлк украшает голое тело.

На Северную Империю Аль-Рахим смотрел сверху вниз, словно на богатого покойника. Тысячелетняя громада, что веками пугала пустыню своими легионами, сгнила изнутри и теперь разваливалась на куски. И самое сладкое — разваливалась прямо ему в карман. Последние десять лет имперские князья, губернаторы, генералы, вся эта свора надменных шакалов, что прежде брезговала смотреть в его сторону, крадучись несли к нему ворованное золото. Триллион за триллионом. Они умоляли спрятать их состояния в его банках, подальше от собственного тонущего корабля, и целовали ему руку за эту милость. Половина украденной казны Империи лежала теперь в его подвалах. Он стал банкиром воров, пауком, в чьей паутине запуталось богатство целого государства.

Одно лишь имя могло согнать с его лица эту сытую улыбку — Вороновы.

При мысли о роде Вороновых Аль-Рахим скривился, и сладкий дым показался горьким. Старый Воронов, дед нынешнего лесного выскочки, не так давно нанёс ему оскорбление, которое