День Советского Сурка - Адам Хлебов

Я испытываю страх и жгучий интерес одновременно. Боюсь, что в подворотне на меня нападут, дадут по кумполу и отберут все деньги, поэтому внутри готовлюсь бежать в любую секунду.

Сердце колотится, ладони потеют, но я иду следом, стараясь держать дистанцию.

Мы проходим мимо старого пятиэтажного дома с облупившимся фасадом.

У дальнего угла стоят четверо.

Парочка лет под тридцать — мужчина и женщина, они о чём-то тихо переговариваются.

Две полноватые молодые девушки-подружки лет двадцати пяти, одеты в широкие яркие штаны и светлые кофты.

Понимаю, что ни девчонки, ни их наряды совсем не в моём вкусе.

Мы подходим к ним, мой провожатый спрашивает:

— А где этот? Соскочил?

Одна из девушек в штанах оранжевого цвета отвечает:

— Сказал — сейчас придёт.

— Семеро одного не ждут, пошли.

Группа присоединяется к нам, тревога отпускает меня, эти люди не похожи на грабителей.

Мы снова шагаем.

За спиной слышатся шаги, оборачиваюсь — там мужик за сорок — командировочный с пластиковым дипломатом в руке, догоняет нас бегом.

На его лице читается недовольство.

— И далеко идти? — спрашивает он парнишку.

— Тут всё рядом, дядя. Скоро дойдём.

Ещё через пару минут провожатый заводит нас через арку во внутренний двор жилого дома, останавливается у подъездной двери, ведущей в обычный жилой дом.

Деревянная дверь с облупившейся коричневой краской приоткрыта.

— Так, с каждого по рублю. Так-то у нас пять, но сегодня скидка в честь Дня парашютиста.

— А разве все среди нас есть парашютисты? — интересуется командировочный.

От него прям пахнет кислым табаком. Я не курю, и мне особенно неприятен этот запах.

Я первым протягиваю деньги. Мне отсчитывают сдачу с пяти рублей.

— Я парашютист-инструктор! — отвечает парнишка. — Девчонки, а вы прыгали когда-нибудь? Хотите устрою?

Те с улыбкой мотают головами.

— Ну как хотите.

После того, как все рассчитываются, парень деловито убирает все деньги в карман.

С довольным видом приглашает всю компанию следовать за ним.

— В подъезде не шуметь.

Мы молча поднимаемся на четвёртый этаж и попадаем в самый настоящий подпольный клуб любителей западного кино.

В прихожей куча обуви — пар двадцать, наверно, не меньше. Запах соответствующий.

— Разуваться здесь, — показывает провожатый.

Мы идём по длинному коридору.

В комнатах справа и слева стоят допотопные телевизоры с выпуклыми линзами, к ним подключены прямоугольные коробки. Те самые видаки.

Зрители, иногда сидящие прямо на полу, смотрят разные фильмы. В одной из комнат показывают фильм с Брюсом Ли в жёлтом костюме, рубящегося с негром гигантского роста.

В другой, слева, комнате идёт «Эммануэль».

Увидев мельком постельную сцену из фильма, девчонки хихикают, прикрывая рты ладошками.

Командировочный нервничает и вытирает носовым платком пот с лица.

В третьей голос переводчика с прищепками на носу озвучивает Дона Корлеоне: «Ты пдиходишь ко мне, пдосишь о спдаведливости, но дедаешь это без уважения!»

Нас размещают в пустой комнате.

— Попрошу ничего не трогать, — предупреждает провожатый.

Мы киваем.

Кто-то садится на диван, кто-то — на кресло, мест немного. Я с девчонками сажусь на пол и оглядываю комнату.

Я в таких квартирах никогда не бывал. Она старая, ещё дореволюционная.

Мне кажется, что она должна принадлежать какому-нибудь профессору.

Квартира будто хранит в себе тихий, размеренный ритм профессорской жизни — в ней нет показной роскоши, но ощущается интеллигентность.

Высокие потолки с чуть пожелтевшей от времени лепниной словно приподнимали пространство над суетой улицы.

Старый скрипучий паркет.

Тяжёлые деревянные двери со стёклами и латунными ручками.

Похоже, что наш «кинозал» когда-то служил кабинетом.

Здесь стоит массивный книжный шкаф, до отказа набитый томами в тёмных переплётах; корешки местами стёрлись от частых прикосновений.

Пахнет книжной пылью, бумагой и табаком.

На стене висят настенные часы с маятником, который неторопливо раскачивается, подчёркивая вневременной дух этого дома.

У окна — письменный стол с зелёным сукном и лампой: на нём — стопка книг, и чернильница с пером, впрочем без чернил, остро заточенные карандаши.

На этажерке теснятся журналы с пожелтевшими страницами.

Наконец парашютист — так я окрестил парнишку, который привёл нас сюда — включают телевизор, задвигает плотные шторы на окнах.

В комнате воцаряется полумрак, мы сидим в тусклом отсвете от экрана, на котором мерцает «белый шум».

Парашютист предлагает сигареты и прохладительные напитки.

— Есть «Мальборо», двадцать за пачку, есть «Пепси» по пятёрке, вкус Америки! Кто-нибудь желает? — негромко спрашивает он.

Командировочный кривится:

— У нас в Кишинёве это «Мальборо» по рубль пятьдесят никто брать не желает, а ты за двадцать толкаешь!

Парень в ответ отшучивается:

— Цена не приговор, можно и поторговаться. Вся прибыль — голодающим детям Африки. Я никого не заставляю.

Но никто не желает.

— Свои курить здесь нельзя, если приспичит — выходите по одному на площадку ниже. Фильм не останавливаем. С соседями не болтать, ни в коем случае не рассказывать, что пришли фильм смотреть, бычки не бросать, там есть пепельница.

— Давайте уже начинать, — подаёт голос девушка, пришедшая с парнем.

— Сейчас начнём, — говорит парашютист и извлекает из бумажного футляра чёрную видеокассету с белыми пластмассовыми бобинами.

Кассета крупная, почти как стандартная книга. На торце на этикетке от руки написано название фильма: «Челюсти-Ужасы».

Пока он вставляет кассету в видеомагнитофон,

одна из девчонок хвастается, что прочитала роман «Челюсти».

Он был напечатан в журнале «Иностранная литература» за 84-й год.

За номерами с романом в библиотеках стояли огромные очереди, потому что там есть места «про это».

— Про что «про это»? — краснея, интересуется командировочный. — Пфф, про трахание, что ли?

«Трахание» звучит с пренебрежением, будто эта часть человеческой жизни совсем не достойна ни грамма его внимания.

Девчонки замыкаются и отмалчиваются.

Меня забавляет, что люди не готовы произнести слово «секс».

Похоже, что тут оно под запретом.

На самом деле я знаю таких мужиков. Они так пренебрежительно говорят о сексе только потому, что у них самих жуткий «недотрах».

И командировочный пришёл на просмотр скорее всего для того, чтобы увидеть и запечатлеть в памяти хотя бы пару «клубничных» образов.

Не то чтобы я хорошо помню давно просмотренный фильм Спилберга, но знаю, что кишинёвскому командировочному не повезло.

В «Челюстях» почти нет обнажённой натуры.

В самом начале акула съедает обнажённую девушку, но на фоне ночного моря её прелести совсем не показаны.

Нагота используется как приём, показывающий беззащитность девушки перед морским чудовищем.

Просмотр начинается.

Первая сцена с пикником, а потом двое бегут купаться nocле. Тревожное звучание тубы, синее море, белый песок, люди на берегу не подозревают о том, что в воде движется что-то огромное и опасное.

Кажется, что эта ускоряющаяся мелодия из двух нот — «та-та та-там, та-та та-там» — здесь, в видеосалоне, звучит иначе — более зловеще, почти угрожающе.

Девица плывёт, «та-та та-там, та-та та-там», резкий поворот головы — ничего, только тёмная водная гладь. Потом опять музыка, но уже более настойчивая и быстрая: «та-та та-там, та-та та-там».

Чувствуется, как зрители в тёмной комнате ожидают чего-то