Рыжее проклятие Инквизиторов - Тина Солнечная

— Когда мы тогда… ушли в лес, — начал он медленно, словно подбирая слова, — и не вернулись почти утру, старейшины решили, что на нас напали. Что ведьмы вытащили нас прямо из лагеря, заманили, околдовали…

Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Подняли всех. Подключили следопытов, воинов, даже некоторых из старших учеников. Начали прочёсывать территорию, словно ждали удара. Говорят, из чащи пошла странная энергия. Давящая, будто хищник притаился в ветвях. Все стали… напряжёнными. Подозрительными. Будто вот-вот начнётся война.

Я опустила взгляд в огонь, и тихо, почти шёпотом, покачала головой:

— Мы не хотим войны…

Он посмотрел на меня, глаза мягкие, тёплые, тень усмешки скользнула по губам.

— Я знаю, — сказал он, не отводя взгляда. — Ты уж точно не хочешь. Ты ласковая, как котёнок.

Я приподняла бровь, и уголок губ дрогнул в кривой, недоверчивой усмешке.

— Я ведьма.

Он засмеялся — хрипло, искренне — и, не давая мне возможности отстраниться, притянул к себе, прижав к груди.

— Да. Моя грозная ведьма.

И снова поцеловал.

Тепло, глубоко, с привкусом облегчения и чего-то более хрупкого — почти нежности.

Как будто, несмотря на войну, страхи, проклятия и метки, для него сейчас существовало только одно: я в его руках, живая, тёплая, рядом.

Его.

Он не сразу отпустил меня после поцелуя — как будто сам воздух между нами был слишком драгоценным, чтобы разрывать его словами. Его лоб остался прижатым к моему, дыхание тяжёлое, но ровное, и в нём было всё: тревога, нежность, желание и что-то ещё… более глубокое.

— Если все ведьмы такие, как ты, — хрипло произнёс он, скользя ладонями по моим плечам, медленно, лениво, с трепетом, будто касался тайны, — то я понятия не имею, зачем нам столько лет вдалбливали страх и ненависть.

Его пальцы легко обвели линию ключицы, опустились к груди, на мгновение задержались, ласково сжав, и от этого прикосновения внутри всё вздрогнуло, как натянутая струна.

— Нам следовало не охотиться за вами, — прошептал он, целуя мою шею, — а красть. Уводить из лесов, чтобы брать в жёны. Таких, как ты… нежных, горячих, диких.

Его губы скользнули по коже, и я тихо выдохнула, не в силах ни двигаться, ни говорить. Он ласкал меня с такой осторожной жадностью, словно боялся, что я растаю в его руках.

— Таких непорочных, — добавил он, прижимаясь ко мне крепче, и в голосе звучала искренняя мука.

Он поднял глаза, встретился со мной взглядом, и в его взгляде было столько обнажённой истины, что у меня перехватило дыхание.

— Я думаю только о тебе, — сказал он. — Только о тебе, моя Ария.

И моё имя, сказанное им, прозвучало не как слово, а как обещание.

Он произнёс моё имя — не шёпотом, не сдержанно, а будто выдыхая его прямо в мою душу, вкладывая в эти три слога нечто большее, чем просто обращение. Это было признание. Потребность. Одержимость.

Его ладони скользили по моему телу с неторопливой решимостью, словно он хотел выучить меня на ощупь, запомнить изгибы, тепло кожи, реакцию на каждое касание. Он не торопился — наоборот, смаковал каждый миг, как последний, и от этого каждая его ласка казалась глубже, важнее, острее.

Он снова поцеловал меня — но теперь этот поцелуй был другим. Медленным, насыщенным, таким, от которого мир за пределами хижины начал исчезать. Огонь в камине трепетал, отражая на стенах отблески, похожие на танец света и тени, и я чувствовала, как всё моё существо тянется к нему — не только телом, но чем-то большим, почти неосязаемым.

Я прижималась к нему, жадно вбирая в себя его тепло, его запах, его дыхание. Он мягко уложил меня на шкуры у огня, не отрываясь от поцелуев, обнимая, будто хотел раствориться во мне. Его губы скользили по моему горлу, спускались ниже, и там, где он касался, вспыхивала дрожь — не от холода, а от той жажды близости, которая за эти дни успела стать мучительной.

Его голос был шёпотом на моей коже:

— Ты сводишь меня с ума, Ария…

И я верила. Потому что он сводил с ума меня — каждым взглядом, каждой лаской, каждой секундой, проведённой рядом. Всё, что между нами было, становилось больше, чем просто притяжением — оно было живым. Жарким. Неправильным. Запретным. И всё равно — нашим.

Его руки были везде — тёплые, надёжные, будто выточенные для того, чтобы касаться именно меня. Не спеша, будто у него была вечность, он провёл пальцами по линии моих рёбер, затем чуть выше — и его ладони скользнули по моей груди, поглаживая, изучая, вбирая каждое движение с тем обожанием, которое невозможно подделать.

Я выгнулась к нему навстречу, дыхание сорвалось с губ — неровное, взволнованное, будто в теле разгоралась сама стихия, дикая и нежная одновременно. Он поймал мой стон поцелуем, глубоким, властным, но в то же время заботливым, как будто через губы хотел сказать мне: я здесь, я с тобой, я твой.

Его язык ласкал мой, их танец был медленным, томительным, и всё внутри плавилось от этого сладкого безумия. Одна рука сжала мою грудь крепче, большой палец обвёл чувствительный сосок, и я почувствовала, как волна жара прокатилась по животу, вниз, к тому месту, где уже давно пульсировала жажда.

Его вторая ладонь легла мне на бедро, затем поднялась выше, под ткань платья, и я невольно раздвинула ноги, впуская его, приглашая. Он посмотрел на меня — долго, молча, так, будто хотел увидеть не только тело, но и душу.

— Такая красивая… — выдохнул он, и голос его дрогнул, будто срывался с края, теряя контроль.

Когда его пальцы скользнули внутрь, я сжалась, как струна, от резкого, мучительно приятного всплеска ощущений. Он двигался осторожно, ласково, но уверенно — изучал, пробовал, доводил до грани, знал, как заставить меня стонать и выгибаться в его руках.

А потом — тёпкое, влажное прикосновение его языка между моих широко раскрытых бедер, и я, задохнувшись, выгнулась ему навстречу, вжимая пальцы в мягкую подстилку, теряясь в ощущениях, в себе, в нём.

— Моя сладкая…

Шептал он, всасывая мой клитор, массируя своим языком, вырывая стоны удовольствия из моего рта, касаясь меня так искусно, так жадно, будто пытался раствориться во вкусе, в звуках, в моём безумии. Его язык действовал на меня сильнее любой магии, доводил до грани, за которую я готова была шагнуть с закрытыми глазами — лишь бы