Возрождение Легенды - Антон Боярин

В комнате было тихо. За стеной кто-то двигал стул.

Я мог бы предложить им очень много. Я знал, что им сказать, чтобы они пошли за мной в тот же вечер, и знал, каким голосом это говорится, и говорил такое сотни раз — и почти всегда правду, потому что за мной стояла держава.

За мной стояла казённая комната с одной табуреткой.

— Тогда слушайте, что есть у меня, — сказал я. — Начну с плохого, потому что хорошего мало. Денег нет. Лекаря я вам не дам и лекарства не достану. Мать вашу лечить мне нечем, и врать, что придумаю, я не стану.

— Понятно, — сказал Семён и стал подниматься.

— Сядь. Я не закончил.

Он сел.

— У меня в графе потолка стоит прочерк, потому что мерить нечего. Мне сказали, что потолка нет, и это оказалось способом умереть, а не подарком, но одну вещь эта история доказывает: тот, кто меряет чужие потолки, может ошибаться. Вам сказали «Подмастерье». Я не обещаю, что это враньё. Я обещаю, что буду учить вас тем же, чему учат меня, и что мы посмотрим.

Саша открыл рот и закрыл.

— А взамен? — спросил Семён.

— Пока ничего. Поручить вам нечего, а слово вперёд берут те, у кого уже есть чем платить.

— Так не бывает, — сказал Саша.

— Бывает плохо, — сказал я. — Вас будут учить, а меня, если про это узнают, спросят зачем. Ответа у меня нет, и вам он тоже не понравится.

Они сидели у стены и молчали долго, и я не мешал: от спешки соглашаются, а мне нужно было не согласие.

— Человека с потолком Подмастерья в этой стране всё равно кто-нибудь купит, — сказал наконец Семён. — Вопрос в цене.

— И в том, скажут вам её вслух или нет.

Он посмотрел на меня и спросил единственную вещь, которую стоило спросить:

— А ты нас продашь?

— Не знаю, — сказал я.

Он моргнул.

— Я отдавал приказы, после которых люди не возвращались. — Я встал и подошёл к окну. Говорить это в лицо было незачем. — Если однажды выйдет так, что вами придётся заплатить, я, скорее всего, заплачу. Врать, что нет, — это как раз то, что вам сказал бы вежливый человек в январе.

За окном было темно, и в стекле отражалась комната: койка, стол и двое на полу.

— Отдавал приказы, — повторил Саша.

Я обернулся. Они смотрели на меня снизу вверх с тем усталым вниманием, с каким слушают человека, от которого зависят.

— В роду учат, — сказал я.

— Ага, — сказал Семён. — В роду.

Он поднялся, отряхнул форменные штаны сзади и подал руку брату.

— Полигон в шесть, — сказал он. Не спросил.

— В шесть.

Они ушли в одиннадцатом часу, и я остался сидеть на койке.

Двое мальчишек с потолком Подмастерья, из которых один дерётся без всякой техники, а второй принимает удар грудью, потому что не умеет отходить. Я не взял с них слова и не дал ничего, кроме часа на полигоне, — и время назначили они.

Я открыл тетрадь на той странице, у которой не было заголовка, и приписал внизу два имени. Больше писать было нечего.

Я закрыл тетрадь.

В столовой ко мне подсели с подносом, на котором стояло три стакана компота и ничего больше.

— Михаил Полночный, второй курс, — сказал он и заговорил дальше, ещё не сев. — Мы не знакомы, но это ничего. Жаров, в пятницу приходи к нам в клуб. У отца заведение на Тверской, «Далеко за полночь», слышал? Каждую вторую пятницу он пускает туда наших и не берёт денег за вход, поэтому собираются все: весь первый курс, второй, часть третьего и выпускники, кто в городе. — Он отпил из первого стакана. — И тебе надо прийти, я серьёзно, я не из вежливости зову.

Фамилию я видел накануне, на третьем ярусе. Полночный Михаил, второй курс, и «В» в графе потолка — одна буква на всю тетрадь.

Высший сидел напротив меня с тремя стаканами компота и говорил без единой паузы.

— Почему это мне надо?

— Потому что про тебя говорят, а тебя никто не видел. — Он сказал это без всякой задней мысли, и это было хуже всего, потому что означало, что так думают все. — Ты сломал плиту, подрался за серых и ходишь мимо. Люди начинают додумывать сами, и выходит гадость.

Я собирался отказаться.

Отказался бы, если бы не одна вещь, которую я знал точно: в бумагах Академии Кровины — поставщик, цена и клеймо. Кто у них принимает решения, в книгах закупок не записано. Такое узнаётся там, где люди пьют и разговаривают, и другого места, где сразу собрано полсотни родов, у меня не было.

— Приду, — сказал я.

— О. — Он обрадовался искренне. — Тогда без формы. И, слушай, там будет Орлова, Елена, — графиня, синие волосы, отец у неё в Канцелярии. Она про тебя спрашивала.

— Мы незнакомы.

— И что? — сказал Полночный. — Она про всех спрашивает, у неё отец такой же. Придёшь — познакомишься.

Синие волосы я увидел у гардероба, ещё не войдя в зал, и они сами двинулись мне навстречу.

Платье цвета мокрого камня. Она не оглядывалась по сторонам и никого не искала глазами: место было своё.

— Григорий Андреевич. Елена Орлова. — Она подала руку ладонью вниз, и я её взял. — Мой отец служит в Тайной канцелярии, и я говорю это сразу, потому что иначе вам скажут другие и с интонацией.

— Спасибо.

— Не за что. — Она чуть склонила голову набок. — Вам здесь будет неудобно, и я хочу посмотреть, как вы с этим справитесь.

И тут кто-то провёл рукой в сантиметре от моего лица. Никто её не поднимал: в воздухе сдвинулось то, что сдвигаться не должно, и пошло внутрь, мне в голову, — и на середине пути остановилось.

Почувствовал это не я. Что-то во мне поднялось навстречу, коротко и жадно, как пёс встаёт на цепи, и упёрлось в то же, во что упиралось на инициации: в чужое, живое и закрытое.

Оно постояло и опустилось обратно.

Елена моргнула.

— Простите, — сказала она.

— За что?

— Ни за что. — Она улыбнулась, и улыбка вышла хорошая. — Идёмте, я покажу вам, кто здесь кто. Вам ведь за этим нужно.

Она сказала это без вопросительной интонации, и я в третий раз отметил, что с этой девушкой надо быть