Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

Правда, первым, что почувствовал, была вовсе не радость, а удивление. Награда отсутствует, награда отсутствует, четырнадцать раз подряд награда отсутствует, а потом вот это. Само слово «бонус» я от нее уже слышал после выступления на крыльце, но тогда его начислили за превышение показателя по одному заданию — у того была и своя награда. Сейчас счет шел за другое: каждое задание само по себе не стоило ничего, а вся пройденная без единого долга серия давала… много. Сколько именно, я понять пока не мог. Пятьдесят процентов от чего? От того полудохлого тела — я в нем приседал в поезде и висел на дворовом турнике? И сколько бы времени обычному человеку понадобилось, чтобы настолько все это улучшить? Месяц занятий по каждому направлению? Три?

А еще я обратил внимание на то, чего в окне не было. Ни слова про каталог. Ни блокировок, ни разблокировок, потому что я ничего и не просрочил. Все две недели она держала надо мной эту угрозу, и ни разу мне не пришлось узнать, что за ней стоит. Ну и слава богу.

Только радоваться до конца я себе не разрешил, ведь оставалось еще одно внеочередное задание за отказ Трубецким. Система его пока не выдала и срока не назвала, но, судя по ее привычкам, ошарашит в самый неподходящий момент. Забывать о нем не стоило.

Окно свернулось, и в ту же секунду из студии выглянул Тарас.

— Маэстро, помоги кофр в кладовку затащить, там микрофоны. Артур один не унесет, а Толик твой уже убежал куда-то с бумагами.

У пульта стоял здоровенный, обитый железом по углам кофр с двумя ручками по бокам. Я взялся за свою сторону, Артур за свою, и мы его подняли. То есть Артур, кряхтя, потянул свой край наверх, а я вскинул свой без привычного рывка, и кофр показался мне вдвое легче. На моей стороне он пошел вверх так легко, что Артур не удержал свой и едва не уронил.

— Ты чего? — не понял он. — Он же тяжелый, зараза.

— Да, — подтвердил я, потому что прекрасно помнил, каким неподъемным он был: перед записью сам помогал тащить. — Тяжелый. Держи ровнее.

Донесли мы его вдвоем, и по дороге я старался не показывать, что мог бы справиться и один. Тело не изменилось ни на йоту: те же худые Ромкины руки с гитарными мозолями, тощими бицепсами и трицепсами. Но что-то в них теперь было такое, чего вчера не наблюдалось. Награда оказалась не декоративная.

Уже на улице, когда ребята разошлись, а солнце ушло за Дом культуры, я поймал себя на том, что проверяю: сжимаю и разжимаю кулак. Ну и что ты хочешь увидеть, Гончаров? Мускулы? Ничего такого не будет. Из нетренированного выпускника, еле пережившего пятьсот приседаний, система сделала обыкновенного крепкого семнадцатилетнего парня.

Я сунул руки в карманы и пошел домой. В Москве пригодится.

В среду, двадцатого августа, срок предложений истек.

В тот же день почтальон принес заказное письмо в плотном конверте с университетским гербом и заставил меня расписаться в получении. Мать была на смене, отец на работе, а Таська, увидев герб, села рядом со мной на диван и не ушла, пока я не дочитал письмо. Декламировать пришлось вслух, потому что иначе она бы отобрала.

Ничего особенного там не было, просто констатировалось, что заявление принято и зачисление состоялось. Прибыть требовалось не позднее двадцать восьмого августа, при себе иметь паспорт, аттестат с приложением, медицинскую справку по форме и шесть фотографий три на четыре. Место в общежитии мне гарантировалось, а направление обещали выдать при оформлении. Ни этажа, ни комнаты не уточнялось, зато внизу отдельной строкой стоял адрес: Москва, Ленинские горы, дом один.

— Ленинские горы, — повторила Таська, дослушав. — Это та самая высотка, со шпилем? Которую по телевизору показывают? — И, не дожидаясь ответа, выпалила: — Жалко, что ты пока своего соседа по общежитию не знаешь. Я бы про него все заранее разнюхала, а то придется тебе жить неизвестно с кем. А вдруг он подлец? Или космический пират? Или еще чего похуже. Храпит, например, или по ночам конфеты ест. Будет тебе шуршать обертками над ухом.

С этим глубокомысленным замечанием сестра удалилась к себе в комнату — наверняка дочитывать очередную книжку, а я убрал письмо в папку с документами.

Вечером мать прочитала письмо, стоя в прихожей, даже не сняв туфель, потом сложила по сгибу и долго смотрела на меня, ничего не говоря.

— Двадцать восьмого, значит… — сказала она наконец таким тоном, будто провожала меня прямиком в преисподнюю и размышляла, нужно собрать пирожков в дорогу или там кормят. А потом спохватилась: — Господи, Ромка, это же через неделю с небольшим. А справка какая им нужна, по форме? Я завтра в нашей больнице сделаю, чего по поликлиникам бегать. Ты только не переживай!

И даже не став слушать заверение, что я вообще-то и не думал переживать, сбросила туфли и понесла письмо отцу, который пришел с работы раньше нее и как раз только переоделся.

Тот прочитал его за столом, отложил и помолчал.

— Через неделю, значит, — наконец сказал он. — Тогда сделаем так. Пока все дома, надо съездить куда-нибудь вместе. Например, в это воскресенье на лиман. Заодно машину на трассе погоняю, а то она у меня, кроме двора и гаража, ничего не видела. Путевку в порту возьму, база наша.

— На Лебяжий? — спросила мать. — Куда детей маленьких возили? Петь, там же, наверное, все развалилось, сколько лет прошло.

— Ничего не развалилось, наоборот, лучше стало. Стоит база. Наши ездят, говорят, нормально. Сама же все уши прожужжала, все поехать хотела.

— Ну, хотела… — нехотя согласилась мать и посмотрела на письмо у себя в руке. — Ладно. На смену не выйду, договорюсь. И не смотри на меня так, Петь, договорюсь.

— Там пеликаны, — сказала Таська из своей комнаты, не показываясь. — Если еще не улетели. В учебнике написано, что к сентябрю улетают.

Пеликаны решили вопрос, и стало окончательно ясно, что лиману быть.

Весь четверг я закрывал бумажные хвосты. Справку для общежития мать провела через свою больницу за одно утро: сама водила меня по кабинетам и разговаривала с врачами, не давая мне рта раскрыть, так что я только садился, где скажут, и дышал, исключительно когда попросят. В фотоателье на углу сделали снимки три на четыре, и там же,