Двадцать два несчастья – 6 - Данияр Саматович Сугралинов

Я кивнул и вышел, а Гоманыч остался стоять в дверях, провожая меня преданным взглядом. Я был почти уверен, что искренним, потому что, судя по новым TAG Heuer Carrera на его запястье, финансовые дела поперли в гору, причем вертикально.

Чингиз при виде коробки вылез из машины и забрал ее у меня.

— В багажник?

— Да.

Мы уселись в салон, и он повернул ключ зажигания.

— Извинился? — Чингиз хохотнул, выруливая со стоянки.

— Балда ты, Чина. Ради такой фигни отнял и его время, и мое, и свое. Мог бы сейчас Гвоздя и дальше поздравлять.

— Да брось, Серый, это нужно было сделать. Накосячил, держи ответ! Вот и Гоманыч изменился, видел?

— Люди не меняются, — сказал я, глядя на мелькающие за окном дома. — Меняются обстоятельства.

Чингиз покосился на меня, хмыкнул, но ничего не сказал, и мы поехали дальше в молчании.

Уже возле моего дома я все же решился:

— Чина, скажи Михалычу, я кое-что интересное присмотрел в Марий Эл. Что именно говорить не буду, а то вы люди хозяйственные, сразу себе отжать захотите. А мне от вас пока только деньги нужны.

— В долг? — ухмыльнулся Чингиз.

— За долю. Но тема не бандитская и когда отобьется — непонятно. Зато дело благое по всем понятиям, так что спроси Сан Михалыча, если ему интересно, пусть приезжает в Морки.

— Зачем?

— Затем, что такое надо показывать, а не рассказывать.

На том и порешили, а тут уже и доехали.

Чингиз высадил меня у дома, помог занести коробку и уехал, коротко просигналив на прощание.

Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Я решил пройтись до магазина в нашем доме, проведать Светку, а заодно прикупить что-нибудь домой, и по дороге заметил на лавке у детской площадки человека.

Мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке и вязаной шапке сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Не пьяный — взгляд трезвый, руки не дрожат. Просто сидел и смотрел в пустоту.

Я остановился рядом.

— Все нормально?

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня без интереса.

— Уволили, — горько сказал он. — Двадцать лет на «Оргсинтезе» отпахал слесарем! А сегодня вызвали и сказали: оптимизация штата, извините, собирайте вещи.

Я промолчал, не зная, что сказать, а он снова уставился перед собой и прошептал:

— Двадцать лет, понимаешь? Жена, двое детей, ипотека. А тут — оптимизация… гребаный насос!

Слова тут были лишними. Я знал это по себе: когда все летит к чертям, утешения звучат фальшиво, а советы — оскорбительно. Поэтому просто сел рядом на мокрую лавку и тоже уставился в серое небо. Дело клонилось к вечеру.

Минута прошла в молчании, потом еще одна. Мужчина покосился на меня с удивлением, но ничего не сказал.

Наконец я встал и сказал:

— У меня месяц назад было хуже. Уволили, обвинили в смерти трех человек, подали иск на девять миллионов, а кредиторы грозились сломать ноги. Справился. И вы справитесь.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его что-то дрогнуло.

— Удачи, — сказал я и пошел дальше.

— Спасибо, — кивнул он.

Иногда и простое молчание тоже бывает поддержкой.

А дома я разгрузил коробку с Vasorelaxin-X, убрал в холодильник и сел на кухне с кружкой чая.

За окном темнело. Завтра нужно будет ехать обратно в Морки.

* * *

Уснул я накануне рано, а потому проснулся в половине шестого утра, от тишины, какой в Морках не бывает. Там по утрам орали петухи, скрипели ворота, а соседская бабка громко костерила козу за то, что та опять сжевала белье с веревки. Здесь же, в ставшей мне домом Серегиной квартире, было тихо, как в операционной до начала смены. Даже вредный песик молчал.

Я полежал минуту, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. Сегодня воскресенье, двадцать третье ноября. После обеда надо выдвигаться обратно в Морки, к отработке, к Александре Ивановне с ее непонятной ненавистью ко мне, к Ачикову и его мелким пакостям. Впрочем, и к Венере тоже, а это уже совсем другое настроение. А еще же Валера и свинский Пивасик.

При мысли о Венере я невольно улыбнулся, хотя тут же одернул себя — нечего лыбиться в потолок, как подросток после первого свидания. Пивасик, судя по молчанию Венеры, так и не нашелся, и от этого на душе было тревожно: суслик этот хоть и стервец каких поискать, но уже как-то стал частью быта, да и не сезон сейчас для полетов над Морками.

Следующий час прошел как обычно: ритуалы пробуждения, пробежка с хмурой, невыспавшейся и на удивление молчаливой Танюхой и возвращение в пустой дом. Никто не орал, не требовал жрать, не летал под потолком и не крался по карнизу.

Сварив кофе, я соорудил яичницу из трех яиц с помидорами, луком и зеленью и съел ее за столом у окна, задумчиво глядя на двор. Воскресное утро выдалось пасмурным, но без дождя, и детская площадка пустовала — только мужик с бульдогом неторопливо нарезал круги у песочницы. Вернее, пес нарезал, активно вынюхивая вражеские следы, а мужик зевал и обреченно ходил следом.

Телефон зазвонил, когда я уже допивал кофе. На экране высветилось «Марина Носик», и я ответил, мысленно приготовившись к робкому шмыганью и длинным извинениям за беспокойство — Марина без этого разговор не начинала.

— Сергей, здравствуй! — бодро сказала она. — Извини, что так рано утром в воскресенье, я понимаю, что ты в Марий Эл, но у меня короткий вопрос…

— Слушаю, Марина.

— Помнишь, я говорила про книгу? Для диссертации?

Я не помнил, но на всякий случай ответил положительно. Мало ли, может, Танюха забыла упомянуть.

— Сергей, в общем, ты не знаешь, где я могу найти «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание?

— Э… В интернете смотрела?

— Да, но это не то издание. Я все обыскала, Сергей Николаевич, честное слово: «Авито», букинисты, университетская библиотека, республиканская, даже в Москву звонила в Ленинку — у них экземпляр есть, но на руки не дают, только в читальном зале. А мне нужно именно свой, чтобы с пометками работать, с закладками…

— Понимаю. И что?

— Ну вот… — сказала она, чуть сникнув.