Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Прошу вас…

— Наконец-то! — Зиновьев выдернул бокал у него из руки, глотнул и, чмокнув губами, с улыбкой уставился на статую. — Красивая вещь. Наводит на мысль: а не собрать ли мне коллекцию скульптур?

— Наворовать скульптур?

— Сколько раз тебе говорить, дурак: я не нищий! Не надо ничего воровать. Куплю! Всё куплю!

Фиолетовая птица сорвалась с ветки и улетела.

* * *

Этой же ночью в доме Зиновьева начало происходить нечто странное. Эмиль Германович проснулся около трёх часов и прислушался. Нет, это не отголоски приятного сновидения. Из раскрытого окна доносился как будто бы тихий мелодичный девичий смех, сопровождаемый нежным бряцаньем металлических сочленений сбруи.

— Что ещё за новости? — буркнул Зиновьев. — Килька! Разберись!

— С чем разобраться, хозяин? — появился рядом с постелью верный фамильяр.

— Не слышишь, что ли? Во дворе кто-то лапсердачит.

Если бы Зиновьев знал, что слово это, распространившееся по всему Белодолску и даже ушедшее за его пределы, выдумано мною, он бы скорее вырвал себе язык, чем произнёс его хоть раз. Но он этого не знал.

Килька исчез, но почти тотчас же вернулся.

— Никого нет во дворе, хозяин. Только статуя пропала.

— Что-о-о⁈ — подскочил Зиновьев и, на ходу закутываясь в халат, бросился в соседнее помещение, к балкону, чтобы самолично убедиться в факте пропажи.

Луна светила на двор, засаженный зелёной травой. Под деревом виднелся прямоугольник, оставленный пьедесталом.

— Вот оно что! — заорал Зиновьев. — Вот что задумал этот подлец! Подарить мне статую, затем украсть её и обвинить меня в пренебрежении подарками и разжигании вражды! Килька! Бумагу!

— Вот, хозяин. Судно тоже принёс.

— Не эту, дурак! Мою бумагу, для магии! И — перо! А ну, стой.

Килька с рулоном туалетной бумаги и больничной уткой послушно замер.

— Эт-то ещё что за новости?.. — пробормотал Зиновьев.

Зиновьев перегнулся через перила балкона, вглядываясь во что-то, взгляду Кильки недоступное.

— Девушка, почему… почему вы в таком виде? Что смешного в моих словах⁈ Я… Сейчас спущусь.

Килька стоял. Он видел со своего места как хозяин выскочил во двор и начал хохоча бегать туда-сюда. Зиновьев завернул за угол дома, а вскоре появился из-за другого угла, уже без халата и совершенно счастливый.

С выражением огромной тоски посмотрел Килька на дерево, в ветвях которого пряталась фиолетовая птица.

В этот день мне нужно было принять последний экзамен, после чего я мог с чистой совестью перестать посещать академию аж до самого сентября. Я пришёл на службу, заглянул в кабинет, чтобы быстренько выпить чашку кофию из подаренного Танькой кофейника, но вынужден был задержаться.

— Александр Николаевич, как вы это делаете? — спросил грустный Килька, сидящий на диване.

— И вам доброго утра.

— Кому доброе. А кто-то нагишом на бронзовой статуе проснулся.

— Я бы сосредоточился на позитиве: проснулся ведь. А кто?

— Да что вы всё вокруг да около… Неужели не жалко больного человека? Поморозился весь, голый ведь сидел, ещё и прижался к этой, Богдане…

— Годиве.

— Какая разница.

— Если что, у меня есть друг, Леонид, который может вылечить неприятные последствия…

— Не пойдёт он к вашему Леониду.

— Беда…

— Как вы такое устроили⁈ Нет ведь там никакой магии! Я эту статую чуть не облизал всю!

— До или после того как на ней сидел голый Зиновьев?

— И до, и после. Я его защищать должен! А от чего — непонятно.

— Мой вам глубочайший совет: защищайте от алкоголизма. Алкоголь — зло.

— Как будто бы я сам не знаю! И это всё, что вы можете сказать⁈

— Всё.

— Понимаю вас, Александр Николаевич. Дорого бы я дал, чтобы оказаться в вашей команде, но — увы! — силы несоизмеримо сильнее нас рассудили иначе.

В словах Кильки было столько боли, что этим же вечером я, празднуя со стаканом компота (Танька внезапно очнулась и сварила компот в честь окончания учебного года), закрутил на столе торрель.

— Чужого фамильяра можно привязать к себе?

— Ganz.

— А один человек может иметь двух фамильяров?

— Nichts.

— Можно привязать чужого фамильяра к себе без использования магии Ананке?

— Ganz.

— Интересно, интересно…

— Хочешь украсть Кильку? — спросила проницательная Танька.

— Да ну, зачем он мне надо. Вот Елизавету Касторовну бы у Его Величества отработать — это да…

— Саша, нельзя такое говорить!

— Да я вообще молчу.

— И я снова и снова повторяю: твои ответные удары выходят гораздо страшнее, чем те, что ты получаешь.

— А я тебе снова и снова возражаю, что в этом и есть их смысл. Кроме того, если честно, то я разочарован в себе, ибо на этот раз, по здравом размышлении, мой удар вышел послабее… Но зато гораздо смешнее.

Кильке только было не до смеха. Каждую ночь его хозяин в чём мать родила носился по саду, общаясь с невидимой обнажённой всадницей. Статуя исчезать перестала. Она смотрела на происходящее отсутствующим бронзовым взглядом и кротко терпела, когда под утро Зиновьев пристраивался к ней сзади. Тяжело быть статуей…

Постепенно к еженощному аттракциону присоединились соседи. Через забор они смотрели на происходящее и делали какие-то нравственные выводы, которыми потом делились с друзьями. По городу поползли загадочные слухи о неподобающем поведении второго лучшего гражданина Белодолска.

В дневные же часы Зиновьев сделался мрачен, угрюм. Всё сильнее налегал на шампанское и как будто бы только и ждал ночи, чтобы предаться сомнительному блуду с невидимой всем прочим чаровницей.

И ведь я, что характерно, был с Килькой предельно честен, когда отвечал на вопрос, как защищать хозяина. Кто ж виноват, что у Кильки соображалка работает туго и с перебоями… Ясно, кто: Зиновьев и виноват. У меня, к примеру, разум быстрый, как у Невтона, вот и Диль подтягивается до моего уровня, даже порой перепрыгивает. А Зиновьев живёт в святой уверенности, что он самый умный по определению, как следствие — дурень. А там уж, вестимо: кто нейронку обучает, так она и исполняет.

План наш был прост и изящен, как машина Голдберга, и, разумеется, столь же эффективен. Разрабатывать его я начал, как и полагается, с конца.

— Диль, фамильяры чувствуют присутствие друг друга даже в невидимом состоянии, так?

— Так.

— Чувствуют точное место?

— Нет, просто присутствие. Как изменение температуры. Но найти можно моментально, если возникнет задача.

— Тогда вопрос. Если ты видишь перед собой что-то, напоминающее фамильяра, и при этом чувствуешь его присутствие, у тебя может возникнуть мысль, что чувство могло бы быть и поинтенсивнее?

Диль не на шутку задумалась