Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

— После.

— Значит, действительно срочно, — Гольдман сложил руки на столе. — Слушаю вас.

Я сел и доложил. По-военному, как докладывают наверх, когда счёт идёт на дни, факты, хронология, прогноз, без эмоций и без эпитетов, которые в таких докладах воруют время.

«Эволюционариум» напротив моей клиники. Технология форсированного разгона Ядер в капсулах, собранных без аварийных гасителей, прервать процедуру безопасно нечем в принципе, это конструктивная особенность.

Публичный инцидент на открытии, разгон кота с второго уровня до третьего при трёх сотнях свидетелей, процедура штатная, показатели честные, прогноз мой, массовые сбои разогнанных Ядер и первые смерти через шесть недель от процедуры. И главное.

Разведданные, источник надёжный, деталей раскрыть не могу. Пятнадцать филиалов бывшей сети «Здоровое Ядро» по всей стране переформатированы под ту же вывеску и ту же технологию. Горизонт планирования владельцев, три недели.

За три недели они собирают предоплаты по всей сети, после чего покидают страну с кассой, оставляя за собой тысячи форсированных зверей с приговором отложенного действия.

Гольдман слушал, не перебивая и не меняясь в лице. Оно оставалось спокойным. Один раз он отпил кофе, аккуратно, не спуская с меня глаз поверх чашки.

Я закончил и замолчал. Четыре минуты, как и рассчитывал, доклад уложился без остатка.

Гольдман перевёл взгляд на окно. На улице тренер поднимал в круг молодых грифонов, и они шли нехотя, по-утреннему, цепляя крыльями песок. Он смотрел на них, я не мешал, люди такого калибра думают не тогда, когда молчат, а всегда, молчание у них означает только вежливость к собеседнику.

Пауза стояла недолго. Гольдман поставил локти на стол, сложил пальцы и задал один-единственный вопрос:

— Что вы хотите от меня?

Я смотрел ему в глаза.

Попроси я денег, он кивнул бы, не дослушав, деньги для него были водой из крана. Попроси я совета, получил бы блестящий бесплатный совет. Но у меня в этом кабинете хранился ровно один вклад, и снимать его следовало целиком.

— Я просил у вас на аукционе не денег. Я просил услугу без срока давности. Вот она. За вами должок.

Тишина в кабинете стала звенящей. Где-то за окнами, в глубине питомника, коротко вскрикнул молодняк и смолк. Тренер что-то скомандовал, беззвучно за стеклопакетом.

Эспрессо остывал. Гольдман смотрел на меня, и впервые за всё наше знакомство я не мог прочитать в его лице вообще ничего.

Гольдман ставил чашку на блюдце долго, миллиметрами, без единого звука. Потом поднял на меня глаза и произнёс ровным, непроницаемым голосом:

— В этом случае отдать должок я вам не смогу.

Некоторое время я сидел неподвижно, давая словам перевариться.

Человек, которому я не так давно вытащил с того света чемпиона, который сам, своим голосом назвал цену, услуга без срока давности, смотрел на меня поверх эспрессо и отказывался платить по счёту.

Лицо моё каменело само, старая привычка операционной, когда всё пошло не так, лицо каменеет первым, чтобы руки остались свободными.

— Я был о вас другого мнения, Давид Маркович, — сказал я и поднялся.

Кресло отъехало без скрипа, дорогая мебель умеет молчать. Я успел развернуться к двери, успел даже сделать шаг, и в этот шаг уложилось многое, вся дорога сюда, белая рубашка, доклад, три недели, пятнадцать городов, и холодное, взрослое чувство, что просить я не умел всю жизнь не зря.

— Сядьте, Михаил Алексеевич.

Голос Гольдмана не изменился ни на градус, но в нём прибавился вес. Я остался стоять. Тогда он договорил, размеренно, глядя мне в глаза:

— Я сказал, что не буду списывать за это долг. Потому что вы действуете в интересах зверей, а эти двое должны сидеть в тюрьме. И я лично выясню, кто и как их оттуда выпустил. И посажу всех причастных. Сил и связей у меня хватит. А ваша услуга без срока давности остаётся при вас, нетронутой.

Пауза.

Я сел. Не сразу, выдержав время, в этом кабинете темп держали оба.

Воздух вышел из меня медленно. Всё это время, оказывается, я держал дыхание, с самого «не могу», и организм только сейчас получил разрешение работать штатно.

— Вы могли начать с этого, — сказал я.

— Мог, — согласился Гольдман без тени раскаяния. — Но тогда я не увидел бы вашего лица. А мне было важно его увидеть, Михаил Алексеевич. Человек, который встаёт и уходит, услышав отказ, вместо того чтобы торговаться, снижать запрос, искать подходы… С таким человеком можно воевать на одной стороне. Теперь к делу. Кофе?

— Теперь можно.

Кофе принесли, и следующие полчаса мы работали.

Я выложил на его пустой стол всё, что у меня было собрано, рычаг за рычагом.

Штерн. Комарова.

Мордвинов. Синдикат «Алмазный Клык» наблюдает и не вмешивается. Был на открытии, видел сцену, выводы держит при себе.

И жалоба.

— Разведданные по сети, — Гольдман поднял на меня глаза. — Пятнадцать филиалов, три недели. Источник надёжен?

— Абсолютно.

— Проверяем перекрёстно и больше не спрашиваю, — кивнул он. — Хороший у вас источник, Михаил Алексеевич. Такие на дороге не валяются.

— Мой на дороге и не лежит, — сказал я чистую правду.

Гольдман слушал, и по мере доклада пальцы его выстраивали на столе невидимую схему, он двигал невидимые фигуры, прикидывая связки. На Штерн он кивнул с удовольствием, на Комаровой сказал «любопытно» и добавил, «инспектор в нужном месте это редчайший ресурс», на Мордвинове не сказал ничего, только глаза его коротко ушли вглубь, в собственные картотеки.

— Номер жалобы пришлёте моему юристу, — подытожил он. — Сегодня же. Отличные рычаги, Михаил Алексеевич. Все пойдут в дело. Я размажу их всерьёз, — слово «размажу» в его исполнении прозвучало без всякой аффектации, как пункт сметы. — Но у меня одно условие, Михаил. Вы не вмешиваетесь. Война сетей, не работа фамтеха. Вы спокойно лечите зверей, я занимаюсь бизнесом. Каждый на своём столе оперирует своё.

Я посмотрел на него. Условие было не капризом, условие было техникой безопасности, и мы оба это понимали.

— Договорились, — сказал я.

Рукопожатие у Гольдмана оказалось коротким.

Обратно меня вели той же дорогой, через крытый вольер. Бастион ждал у решётки, всей тушей, не таясь, и провожал меня взглядом от входа до самых дальних ворот, поворачивая голову за мной.

Молодой смотритель с тачкой стоял навытяжку где-то на периферии и, подозреваю, пересматривал свои представления