Обнулённый 6 - Виктор Рэн

— Поясни, что значит «себя».

— То, чем оно было до того, как в него вошли, — объяснил Истафан. — У тела есть своя память, и она никуда не девается. Её надо заглушать, и заглушать постоянно, иначе память будет возвращаться и действовать как разрушитель.

Лазарь перестал писать и поднял голову. Дверь в сени скрипнула, и в комнату вошла Айрис. Она остановилась на пороге, стянула с головы платок и увидела, кто сидит за столом напротив Лазаря.

Истафан замолчал на середине предложения. Лазарь отложил перо. Молчание продержалось совсем недолго.

— Айрис, хорошо, что ты заглянула, — сказал я и подвинулся на лавке. — Мне нужно твое мнение.

Она постояла ещё мгновение. Довольной она не выглядела, и я этого от неё и не ждал. Но платок она свернула, бросила на сундук и села рядом.

— Мнение на счет чего? — осторожно уточнила она.

— Что тело привыкает к тому, что в нём живёт, и перестаёт себя помнить.

Айрис взяла со стола чужую кружку, заглянула в неё и поставила обратно.

— Это правда, — произнесла она.

Истафан не шевельнулся.

— Первые годы я горела каждый раз, когда пугалась, — продолжила Айрис, обращаясь к Лазарю, а не к брату. — Руки болели так, что я не могла держать ложку, и я каждый день просыпалась и первым делом проверяла, целая ли я. Я помнила, что я — это я, а сила — это сила. А потом все соединилось воедино. И я заметила это не сразу, а луны через три. И вот тогда я испугалась по-настоящему, потому что поняла, что моя сила и я сама стали неотделимы.

Лазарь взялся за перо.

— И что было дальше? — спросил он.

— Ничего не было. Я привыкла, — Айрис поежилась. — Если бы меня тогда спросили, где кончаюсь я и начинается огонь, я бы не ответила. Я и сейчас не отвечу.

— Вот это мне и нужно, — сказал Истафан.

Ни капли торжества в его голосе не было.

— Если тело перестаёт себя помнить, значит, его можно заставить вспомнить, — продолжил он, глядя на Лазаря. — Не выгнать силой, а напомнить. Я двенадцать зим искал способ. Такой, чтобы не выдергивать человека. Надо, чтобы тело само перестало держать ту сущность, которая есть у носителя.

Лазарь дописал строку и постучал по ней пером.

— Тогда у нас с тобой одна задача, только ты пришёл к ней с другой стороны, — он развернул лист так, чтобы было видно всем. — Всякий обряд связывания имеет при себе обряд разрешения. Постригают и расстригают, венчают и развенчивают. Я всю зиму искал обряд разрешения и не нашёл, потому что в основном обращался к церковным обрядам как к источнику знаний. А его, похоже, нет в практике ни церкви, ни ордена.

— И не будет, — согласился Истафан. — Тот, кто придумал первую половину, не стал бы открыто записывать вторую.

— Значит, вторую часть придется собрать, — кивнул Лазарь.

Айрис посмотрела на брата через стол.

— Ты мне этого не говорил, — произнесла она.

— Я до этого дошёл совсем недавно.

— И сразу побежал к человеку, которого едва знаешь, — голос у неё остался совершенно спокойным.

— Я ему должен, — нахмурился Истафан.

— Конечно, — подняла уголки губ Айрис. — У дома Эверлин ведь нет долгов перед друг другом.

Истафан опустил глаза на свою вытянутую ногу и ничего не ответил. Айрис повернулась к Лазарю.

— Если вы обнаружите что-нибудь, что касается меня, я хочу знать об этом раньше, чем он, — сказала она негромко, кивнув головой на Истафана.

Лазарь посмотрел на меня через стол, но я вмешиваться не стал.

— Хорошо, договорились, — сказал он.

На этом разговор вернулся в рабочее русло, и мы просидели ещё с полсвечи, пока не упёрлись в единственное, чего у нас не было: Истафану надо было увидеть Иеремию своими глазами, вблизи и без чужих пересказов. Решили, что он пойдёт с Лазарем как помощник лекаря.

Когда я уже собирался откланяться, в сени ввалился Тайлер, один из стражей Лилианы. Он остановился в дверях, хватая ртом воздух.

— Капитан, — выдавил он. — Там это… у разъезда. Беда.

Толку от него я добился немного. Беда у разъезда была, в беде участвовали красные плащи и кто-то чужой, и Тайлер считал, что без меня там не обойдётся.

Разъезд Хагена стоял в полутора сотнях шагов от восточных ворот, и я дошёл до него быстрым шагом, не став брать с собой никого, кроме самого Тайлера.

У прилавка стояли с полдюжины человек. В основном люди Иеремии в красных цветах, с мешками и с пустыми корзинами. Брали они фураж. Кормить полсотню солдат с обоза, который по признаниям Хальда был рассчитан на седмицу, проблематично, так что они уже какое-то время закупали товары у разъезда «Лесного ряда».

Хаген отпускал товар в дверях и считал на доске мелом, и по тому, как он поджимал губы, было видно, что торговля идёт ему не в удовольствие. Зимой у него в закромах оставалось немного: крупа, бобы, соль, вяленое мясо и то, что приносили охотники Вальтера. Новая орава ртов выгребала запасы быстрее, чем Косинец успевал привыкнуть к мысли, что весной покупать будет уже нечего.

А рядом, припертый к стене, стоял незнакомый мне мужик лет тридцати, в овчинном тулупе, и держал в руках пустой кувшин. Я смутно узнал мужика как одного из людей Конрада и Тарры, которого они поставили на дежурство той ночью, когда я столкнулся со зверодевушкой.

Напротив него высился гвардеец. Высокий, без шлема, с коротко стриженой головой. На левой скуле у него шёл свежий шрам, еще розовый, и по краям на нём были отчётливо видны точки от иглы — такие исчезают за полгода, а этим не было и двух лун.

— В третий раз объясняю, — говорил гвардеец. — Ты встал не в свою очередь. Эти люди берут по службе, а ты берёшь себе.

— Я пришел первым, — ответил мужик. — Я стоял тут от рассвета, пока твои не подошли.

— Ты встал первым, а теперь будешь после нас, — гвардеец положил ладонь на плечо