Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Полуторка отъехала, оставив меня в тишине, в какой я не стоял, наверное, никогда.

Солнце садилось за дальний лес, красное и большое. В этом свете дом за оградой выглядел тёплым. Низ кирпичный, старой кладки, верх бревенчатый, потемневший до черноты. Крыльцо под навесом, окна по фасаду в ряд, наличники резные и облупленные. Дом я оглядел так, как осматриваю больного, — и он мне не понравился: водосточная труба отошла от стены и лила все дожди под угол, отчего кирпич снизу цвёл зелёным. Правая сторона крыльца просела.

Крыша, впрочем, была свежая, из нового шифера. Значит, кто-то тут ещё воевал за этот дом, пока не уехал.

Во дворе стояла телега.

Лошадь в ней была мокрая по шею, бока ходили часто, и на губах у неё висела пена — гнали не жалея. Пила ли роженица хоть раз за дорогу? Кто ей даст напиться, если муж не догадался? У телеги топтался мужик в пиджаке поверх майки, здоровый, красный. Рук своих он девать не умел: положит на грядку, потом возьмётся за вожжи, потом сунет в карман. На меня он глянул и отвернулся.

Из дома долетел крик.

Женский, длинный, на одной ноте. Оборвался он разом, будто его втянули обратно. Ни испуг, ни резь в животе такого крика не дают. Так кричат на потуге.

Дверь стукнула, на крыльцо выскочила девчонка в халате не по росту, с белым узелком косынки на затылке. Закричала она во двор, ни к кому:

— Воды горячей! И лампу несите, света опять нету!

Мужик дёрнулся к ней, от неё ко мне, потом снова к телеге.

Я поставил чемодан на землю и тут же поднял обратно, потому что ставить его тут было решительно некуда.

— Твоя? — спросил я мужика.

— Моя. Марья. — Он сглотнул. — Мы это... мы из Полежаевки.

— Которые роды?

— Вторые.

— Когда воды отошли?

Мужик уставился на меня. Стало ясно, что слова эти для него пустые. Понимал он другое.

— С обеда мучается, — сказал он. — С обеда, доктор. Мы бы раньше, да за лошадью бегали.

— Кровь была?

— Не видал я крови. Не было вроде.

— Фельдшера звали?

— Бегали к нему. Дома нету его. — Мужик вытер лицо всей пятернёй, сверху вниз. — Вы правда доктор, да? Нам сказали, тут врача с весны нету, я и повёз сюда наобум, потому как в район дальше...

— Правда.

Слово это далось мне тяжелее, чем всё остальное за день.

Девять километров по грейдеру на телеге, если ехать шагом. И с обеда.

Ступеньки прогибались под ногой, а правая, просевшая, ушла вниз с сухим стуком. Девчонка в халате стояла в дверях и не двигалась, пока я не поднялся вплотную.

— Врач я, — сказал я ей. — Приехал сегодня.

Она открыла рот и отступила в сторону боком, не сводя с меня глаз. Лет ей было восемнадцать, много девятнадцать. Что она успела повидать в свои годы? Судя по тому, как у неё дрожал подбородок, ничего похожего на нынешний вечер она не видела.

В сенях было темно, в коридоре ещё темнее. Пахло карболкой и мокрым деревом. За это полагалась бы хорошая отметка кому-то из них: пол тут мыли, и мыли сегодня. Крашеная половица, скамья вдоль стены, шкаф с облезшей белой краской. Свет из окна лежал на полу красной полосой и до дальних дверей не доставал.

Крик поднялся снова, ближе. На этот раз я разобрал, чем он кончается: работой, на выдохе, сквозь стиснутые зубы. Паники в этом крике не было. Она тужилась, и тужилась не первый час.

Почему её держат здесь, а не везут в район? До района полдня по грейдеру, машины при больнице нет, лошадь во дворе стоит загнанная — вот и весь ответ, за ним не пришлось далеко ходить...

Дверь в конце коридора, откуда и шёл этот крик, стояла приоткрытой.

Комната там была маленькая, в две койки, с ширмой, отодвинутой к стене. На тумбочке горела керосиновая лампа, стекло у неё закоптилось с одного боку, отчего половина комнаты жила, а другая уходила в темноту. Свет шёл снизу вверх, как в театре, и тени от него получались длинные и неправильные.

На дальней койке лежала женщина, совсем молодая. Волосы прилипли ко лбу, губа была прокушена и запеклась. Простыня под ней сбилась в жгут, который она держала обеими руками.

Над ней сидела старуха.

Белая косынка, белый халат в желтизну, спина прямая, как у молодой, хотя лет ей было хорошо за шестьдесят. В руках она держала деревянную трубку и слушала живот, наклонив голову к плечу. Из дверей мне видны были только её руки — широкие, с распухшими суставами. Лежали они на чужом животе по-хозяйски, будто на своём.

Что я вижу? Кожа у роженицы бледная, но без синевы. Дышит она ровно, пока отпустило. Значит, кровит несильно и время пока есть... а вот сколько его, знал тут не я. Давно она тужится — час, два? Головка стоит низко или гуляет ещё высоко? Сердце у ребёнка бьётся как? На все эти вопросы отвечала сейчас старуха с деревянной трубкой, причём себе одной.

Я принимал роды в приёмнике, на кушетке, когда до родильного отделения не успевали докатить. Все они шли сами, а моё дело было не мешать и вовремя подставить руки. Здесь же само не шло ничего, и не шло с обеда.

За себя я в этот день отбоялся до конца, лёжа на клеёнке под потолком в разводах... на второй раз меня уже не хватило бы. Теперь страх был другого рода. Страшно стало за неё, за эту девочку с прокушенной губой, которую везли шагом девять километров, потому что бегали за лошадью.

И всё-таки — как мне это объяснить? — внутри поднималось не одно только это.

Меня ждала работа. Моя вся целиком, до конца, без сменщика у лифта, которому я передам её и пойду мыть руки. Тридцать лет я тянул смену за сменой и под конец приходил на работу, как приходят отбывать, а тут стоял в чужом теле, в чужой стране, в темноте, — и хотел войти в эту дверь.

Женщина на койке начала тужиться снова, так что сетка под ней заскрипела.

Чемодан я так и не поставил — некогда было, — и пошёл на