Рыжее проклятие Инквизиторов - Тина Солнечная

И вдруг взгляд зацепился за зеркало.

Оно стояло на изящной ножке возле умывальника, наклонённое под лёгким углом, будто кто-то недавно в него смотрел.

Я подошла ближе, неуверенно, будто сама себе запрещала. И всё же подошла.

Моё отражение…

Я вздрогнула.

Это я, и в то же время — будто не я.

Рыжие волосы чуть растрёпаны, одна прядь сбилась к виску, зелёные глаза блестят в полумраке — настороженные, уставшие, и всё равно яркие. Но больше всего — губы. Полные, опухшие, влажные после их поцелуев. Я поджала их, осторожно, как будто это могла стереть следы. Но не смогла.

Я провела пальцами по шее, по прохладному металлу ошейника. Он был чужеродным, мёртвым, враждебным. А моё отражение — живым, пылающим.

Я оторвала взгляд от зеркала и медленно повернулась к камину. Огонь в нём продолжал гореть ровно, спокойно, как будто не знал и не хотел знать, что творилось внутри меня. Свет ложился на пол и стены тёплыми отблесками, отбрасывал зыбкие тени — мягкие, уютные. И всё же… мне не было уютно.

Комната не выглядела, как тюрьма. Нет цепей, нет решёток, нет криков за стеной.

Но всё равно… Клетка.

Тихая, тёплая, добротная — но клетка. И я в ней — не свободная. Связанная. Подчинённая. Закрытая на замок, пусть и без видимой двери.

Я медленно опустилась на край кровати, провела пальцами по плотной шерсти пледа и попыталась понять, зачем я здесь.

Они не дали меня убить. Не позволили допросу начаться. Спасли.

Но… зачем? На месяц. Всего лишь.

И что дальше? Что будет весь этот месяц? Я — игрушка? Исследование? Секрет? Заложница их милости? Или их желания?

«До его свадьбы…»

Слова прозвучали в голове, как удар хлыста. Внутри всё неприятно сжалось, холодной, липкой рукой обхватив сердце.

Мой истинный. Женится. На другой. И Арно — тоже. Они оба. Их жизни давно решены. А я… Я просто была игрушкой, а может быть помехой. Между их желаниями, между долгом и искушением.

Между миром, в котором они рождены, и тем, в котором живу я.

Я опустила голову, провела рукой по лицу, по губам, где ещё оставался привкус их поцелуев. Глупо. Наивно. Жалко. А чего я вообще ждала?

Ничего. Я ничего не ждала. Просто позволила себе поверить, на один миг, что для ведьмы может быть что-то больше, чем короткий всполох страсти.

А потом — темница. Ошейник. И… свадьба. Только не со мной.

Дверь тихо открылась, и я сразу почувствовала — Ланс. Тепло, запах, энергия, которую можно было бы спутать с дыханием самой комнаты… если бы я не знала его наизусть.

Ланс вошёл молча, закрыл дверь, не издав ни звука, и почти сразу оказался за моей спиной. Его руки обвили меня медленно, но крепко, уверенно, будто он не обнимал, а присваивал. Прижимался всем телом, как человек, который слишком долго был далеко и теперь не может позволить себе ни капли расстояния.

— Моя ведьма, — прошептал он мне в ухо, и от этих слов всё внутри дрогнуло.

Я подняла взгляд и увидела наше отражение в зеркале: я — в его руках, в этом объятии, словно заключённая в тиски. Он сжимал меня всё крепче, пальцы легли на талию, прошлись по рёбрам, чуть грубее — будто ему не хватало просто держать. Он жаждал чувствовать. Жаждал меня.

Поцелуи коснулись моего плеча. Сначала один. Потом второй — чуть ниже, ближе к шее. Тёплые, влажные, жадные. Он целовал, будто хотел стереть всё, что было до него, до этого момента.

Я развернулась, и он не дал мне даже вдохнуть — накрыл губы поцелуем. Глубоким. Тотальным. Словно этим одним прикосновением пытался сказать всё, что не мог тогда, в темнице, под чужими взглядами.

— Ты в безопасности, — шептал он сквозь поцелуи. — Со мной. Здесь. Я обещаю.

Но я подняла руку и показала на ошейник, всё ещё холодный и чужой на моей шее.

Его губы замерли. Взгляд стал жёстким, и лицо на миг помрачнело.

Он коснулся браслета на своём запястье в непонятной комбинации. И ошейник щёлкнул, ослаб, словно сдался, и Ланс снял его с моей шеи. Осторожно, почти бережно.

Поставил на стол, не глядя, словно тот был чем-то грязным.

— Тебя бы не отпустили без него, — сказал он тихо, почти с горечью. — Прости меня, девочка. Но ты всё ещё ведьма. И пусть я знаю, что ты не причиняешь зла… другие — не поверят.

Ошейник исчез, и я впервые за долгое время вдохнула по-настоящему. Воздух в груди зазвучал иначе. Глубже. Живее. Свободнее.

— Ланс… — прошептала я, не зная, что сказать.

Он посмотрел на меня. Его глаза, такие ясные и глубокие, задержались на моих.

— Что, Ария? — спросил он тихо, с мягкой усмешкой в уголках губ.

Словно был готов услышать всё.

— Мне страшно, Ланс, — прошептала я, чувствуя, как в горле встаёт ком, как голос едва держится, чтобы не дрогнуть. — Я… не хочу быть здесь.

Он напрягся. Совсем чуть-чуть.

Но я почувствовала это по тому, как ослабла рука на моей талии.

Как он будто отступил — не телом, а сердцем.

— Не хочешь быть со мной? — спросил он осторожно. Голос стал тише, в нём проскользнуло что-то уязвимое, чего я не ожидала. Ни от него, ни от инквизитора. Ни от мужчины, который только что снял с меня ошейник.

Я покачала головой и, не отводя взгляда, прошептала:

— Я хочу быть с тобой.

Пауза. Вдох.

— Но… ведь я не с тобой сейчас. Правда?

Он смотрел на меня долго, так пристально, будто пытался найти в моих словах нечто другое, какой-то подвох. Но не нашёл. Только правду. Ту, от которой внутри всё жгло.

— Я мечтал привести тебя в свой дом, — произнёс он наконец, и в голосе его было нечто хриплое, сдержанное, почти усталое. — Не так, конечно… не вот так.

Он провёл рукой по волосам, и на секунду показался мальчиком, загнанным в угол слишком взрослого мира.

— Но у нас сейчас нет выбора, Ария. — Его взгляд стал жёстче, серьёзнее. — Если ты не хочешь умереть в подземелье, то… это единственное место, где я могу тебя спрятать. Где ты будешь хоть сколько-то в безопасности.

Он подошёл ближе, взял меня за руки, легко, без нажима — как будто боялся, что я снова отступлю.

— За этот месяц я постараюсь найти выход.