Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

Понимал я как раз слишком хорошо: новости это или реклама, тут поди разбери, а Толик разбираться и не станет. Зато я вспомнил договор, где было написано черным по белому, что мое имя и физиономию в рекламе не используют. И испытал непреодолимое желание послать его так далеко, что никакой физподготовки не хватит дойти. Но дело было уже сделано, скандалами тут ничего не решить, и я проглотил все слова, так и просящиеся на язык.

— Тогда условия, дядь Толь, — сказал я, скрипнув зубами. — Песни моими не называть ни под каким видом, они не мои. Про карьеру певца ни слова. Ты меня понял?

— Так ты же сам пел, — заблеял Толик, видимо, надеясь, что меня еще удастся уговорить, — тебя вся страна знает, Ромка…

— Я еду учиться, а не петь, — сделал я суровое выражение лица, вероятно, не вязавшееся с юной физиономией Ромки. — Дальше: показать всех, кто записывался.

— Само собой, — сказал Толик, и глаза его при этом стали еще честнее, чем были. — Я им так и сказал: студия наша, ребята наши.

Он загнул два пальца и ждал третьего.

— И последнее, дядь Толь. По телевизору никаких обещаний — ни концертов, ни новых тиражей. Будут — тогда и скажем. А если из этого выйдет рекламный ролик за деньги, объясняться с Тарасом придется мне, и хорошего в таком разговоре будет немного. Запомнишь?

— Да что ты меня, как маленького. — По глазам, однако, было видно, что он повторяет про себя список. — Запомнил.

— И еще, — мстительно добавил я, — сам я в кадр не полезу.

— Как⁈ — ахнул Толик.

— А вот так, — безжалостно покачал я головой. — Пусть кадры с крыльца берут, у них полно. Диски-то в магазинах уже, дядь Толь?

— С утра развезли — в универмаг, на вокзальный киоск и в два ларька на рынке. Тарас всю ночь коробки паковал, я помогал, — закончил он гордо, но было видно, что разговором недоволен, только поделать ничего не может.

В итоге ни к каким телевизионщикам я, конечно, выходить не стал, хотя Толик еще дважды звонил домой, пытаясь уговорить меня под предлогами один глупей другого. Но нет. Сам заварил — сам пусть и расхлебывает. Я ничего никому не обещал, более того, с самого начала было ясно, что все это мне не понравится, так что извиняться и подстраиваться под чужие ожидания не возникало ни малейшего желания.

Хотя областные новости мы все же сели смотреть всей семьей, отказать Толику даже в этом не позволила совесть. Сюжет, по счастью, шел минуты полторы, не больше. Сначала показали тот самый кадр с крыльца, с гитарой, который за лето крутили столько, что я его уже видеть не мог. Потом вывеску Дома культуры портовиков, коридор, студию «Бриз», Тараса за пультом в клетчатой рубашке, Олесю в наушниках у микрофона, Артура с гитарой, Марата за клавишами и Гарика за бонгами. Тут я выдохнул с облегчением, за ребят все же было радостно, они в самом деле заслужили.

Обложку «Голосов побережья» показали крупно: море, название и ничего лишнего. Дальше дали по нескольку секунд от каждой из трех песен, и в конце появился Толик. Он стоял перед вывеской, в такой белой рубашке, что слезились глаза, и говорил коротко и по делу, чего я от него еще не слышал и, признаться, не ожидал.

— Тираж у нас местный, небольшой, — заученно сказал он. — Сборник общий, ребята все молодые, наши. Слушайте сами, чего я рассказывать буду.

Ведущая закончила сюжет одной строкой:

— Сборник «Голоса побережья» с этой недели поступил в музыкальные отделы города.

Ни адресов, ни призыва спешить за покупкой, придраться было не к чему. Только теперь весь город знал, что спрашивать и где.

— Дядя Толик в кадре дольше всех музыкантов, — сказала Таська. — А он там даже не играет ни на чем.

— Зато при деле, — отозвался отец. — И дело сделал, и новых долгов не набрал. Это для него лучший результат, прям победа. Растет над собой Анатолий.

Мать смотрела не на обложку и Толика, а на меня с гитарой. Когда кадр сменился, она, протянув руку, поправила мне воротник футболки.

— По телевизору ты всегда старше, Ром, — сказала она. — Не знаю почему. Живой младше.

Я промолчал, потому что знал ответ на этот вопрос, а сказать не мог.

* * *

Во вторник по дороге к вокзалу я прошел мимо универмага. У входа человек десять толпились не у дверей, а у лестницы на второй этаж, к музыкальному отделу.

— Мне два давайте, — сказала женщина у перил, не оборачиваясь. — Один сыну в армию пошлю, он у меня песни любит.

Останавливаться я не стал. Это все затея Толика, а у меня в два часа было собственное дело.

Кира стояла у прицепного вагона с матерью и отцом. Ее высокого сутулого отца в летней шляпе я уже видел на этом перроне, когда мы уезжали в Новосибирск. Кирин вагон шел последним, в самом хвосте состава. Вещей у Ясеневых было много: чемодан, сверток с едой в газете и Кирина сумка через плечо.

— А я думала, ты опоздаешь, — сказала девушка, увидев меня. — Помоги чемодан затащить, Ром, он неподъемный.

Чемодан и правда был тяжелый. В вагоне я задвинул его под нижнюю полку. А когда вышел, ее родители уже отступили к соседнему вагону, оставив нас вдвоем, и я не знал, Кира их попросила или сами догадались. Она молчала, глядя на меня, а я стоял и думал, с какого слова начать. Этот разговор я откладывал с субботы.

Но начала она.

— Звонила я в управу, Ром. В приемную. Хотела спросить, кому там сказать спасибо за трубку: думала, назовут фамилию, я запишу и поблагодарю.

Я кивнул, потому что догадаться, куда она ведет, было нетрудно.

— Служащий очень удивился, — сказала Кира. — От города мне была одна выплата, тысяча рублей. Никакой связи город никому не выдавал и не собирался. Он даже переспросил, не путаю ли я чего-нибудь.

Пока Кира молчала, я чувствовал, как краснею.

— Дальше уже несложно. Два одинаковых аппарата, соседние номера, и эту трубку передал мне ты. — Она посмотрела на меня прямо. — В общем, осталось понять, зачем ты это сделал?

Выкручиваться я не стал. Одного раза хватило, а врать ей второй было бы уже совсем свинством.

— Да, Кир, я