Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Фырк следил за мной с тумбочки.

— Скажите мне правду, — я понизил голос, хотя подслушивать нас было некому. — Там, в драке. Это был Радулов? Его рука, его работа?

Фырк дёрнул ушами и ответил без всякого ёрничества:

— Нет, двуногий. Радулова я видел. Я у Демидова в клетке сидел, я их силу до самой смерти не забуду, как пахнет. Тут пахло не им. Совсем не им.

— Я тоже его не учуял, — пророкотал от двери Ррык. — А уж я бы учуял за версту. То, что село сверху, мне незнакомо. Что-то старое и голодное. Но не Радулов, нет.

Айла на карнизе только повела крыльями и промолчала, и это молчание сказало мне больше всякого ответа.

Стройная моя версия про сторожа, поставленного Радуловым, затрещала по швам, не прожив и получаса. Если духи, которые чуют чужую Искру сквозь стены, в один голос твердят, что Радулова там не было, выходит, в моей матери сидело что-то, к чему он мог не иметь отношения вовсе. Что-то старше его и темнее.

А ответы были только у одного человека во всём этом здании. И человек этот лежал передо мной и смотрел в потолок.

Я придвинул табурет, сел. Осторожно положил ладонь ей на плечо, поверх одеяла.

— Мама, — сказал я, и слово вышло непривычным, я и про себя редко звал её так. — Мама, ты меня слышишь?

Она смотрела в потолок.

Не ответила, не повернула головы. Глядела в одну точку над собой, грудь её поднималась и опадала ровно, пальцы поверх одеяла лежали неподвижно.

Секунды тянулись, я насчитал их десяток, и ещё столько же. Я сидел, не убирая руки, считал её дыхание и уже говорил себе, что Шаповалов прав, что соображение не вернётся за один вечер, что я тороплю невозможное.

А потом зрачки её дрогнули.

Медленно, словно каждый градус давался ей с трудом, глаза сдвинулись с потолка и нашли моё лицо. Взгляд был тяжёлый, мутный, пришедший откуда-то издалека. Но он меня нашёл. Зацепился. И сухие, непослушные губы шевельнулись.

— Да, — сказала моя мать.

«Да».

Одно сухое слово, едва слышное, выговоренное губами, которые десять лет не складывали слов. Оно повисло в разгромленном боксе между мной и женщиной на кровати, и рука моя так и осталась лежать на её плече, не решаясь шевельнуться.

Я ждал второго слова.

Ждал его так, как жду второго удара пульса под пальцами, когда первый уже нащупал, а сердце ещё думает, биться ему дальше или остановиться насовсем. В реанимации эта секунда между первым ударом и вторым, самая длинная на свете, в неё помещается целая жизнь. Сейчас я прожил её до дна. Второго слова не было. Анна смотрела на меня и ее взгляд, нашедший было моё лицо, снова мутнел, расплывался, утекал куда-то вглубь, под воду.

Сын во мне хотел схватить её за плечи, затрясти, звать по имени, тащить силой обратно. Лекарь сына придержал за локоть. Витальные функции держались и без меня, их я знал наизусть. Сейчас занимало другое, то, чего не покажет ни один монитор на свете.

Не как работает её тело, а сколько в этом теле осталось её самой. Уровень сознания. Та шкала комы, которую знает наизусть всякий реаниматолог и которую я молча прокрутил в голове, открываются ли глаза на голос, слушается ли рука простой команды, есть ли в ответах смысл или одна рефлекторная судорога.

Я взял фонарик со столика и тут же отложил. Зрачки проверены, они живы, а реакция зрачка на свет, это ствол, рефлекс, самое дно сознания. Мне нужно было выше. Мне нужна была кора, верхний этаж, тот, где живёт человек.

— Анна, — я держал голос без нажима и жалости, чтобы не спугнуть. — Сожмите мою руку. Если слышите меня, просто сожмите. Один раз.

Ее сухая, невесомая ладонь лежала в моей, и я считал про себя. Прошла секунда, другая, третья, долгие, за которые успел тысячу раз сказать себе, что зря, рано, что кора ещё спит мёртвым сном. А потом её пальцы слабо, едва ощутимо, обхватили мои.

Рефлексом тут и не пахло. Рефлекс приходит мгновенно или не приходит вовсе, он живёт в спинном мозге и не знает раздумий. А здесь между моей просьбой и её ответом пролегли целых три секунды, это пропасть, которую сигнал переползал на брюхе по разрушенным, едва проложенным заново путям.

Она услышала, поняла слова, решила ответить и ответила. Просто ее мозгу на всю эту работу, которую здоровая голова делает за один удар сердца, понадобилось в десять раз больше времени.

— Хорошо, — выговорил я, и голос всё-таки дрогнул, не сдержал. — Очень хорошо, Анна. Теперь моргните. Дважды.

Снова потянулась пауза, и снова я отсчитывал её про себя. Веки её медленно опустились и поднялись, следом ещё раз, и третьим пришёл лишний, запоздалый взмах, будто команда добиралась до век с опозданием и сработала на такт дольше, чем нужно. Два моргания или три, это уже ничего не меняло. Окно в сознание было. Узкое, мутное, на самом пределе дальности связи, со страшными помехами на линии, но было. Где-то там, за разрушенным мозгом, ещё сидел человек и пытался докричаться до меня через треск и обрывы.

Дальше я шёл осторожно, шаг за шагом, как сапёр по минному полю. Поднял два пальца, развёл их в стороны, попросил проследить, глаза пошли за пальцами, чуть запаздывая, но пошли оба, содружественно.

Глазодвигательные целы. Попросил показать язык, после долгой паузы кончик языка показался между губ и спрятался обратно. Двенадцатая пара работает. Я перебирал черепные нервы по списку, как перебирал бы их у любого тяжёлого, с каждой уцелевшей парой во мне разгоралось что-то похожее на надежду.

А потом надежда эта на миг встала в полный рост. Блуждавший по моему лицу без узнавания взгляд вдруг осмысленно, по-настоящему сфокусировался. Губы её шевельнулись, складывая на сей раз целое слово, которое она силилась вытолкнуть наружу. Я не дышал, боясь спугнуть.

Слово не вышло. Фокус расплылся и взгляд снова растёкся. Что она хотела сказать, я так и не узнал. Но окно я видел собственными глазами и теперь знал твёрдо, там, на глубине, ещё цел человек, и он рвётся наверх.

— Она то всплывает, то тонет, двуногий, — тихо, только мне одному, шепнул с тумбочки Фырк. — Я её чувствую кусками. То она вся тут, целая, то нет половины, будто отлив. Сознание у неё сейчас как рваное одеяло. Где