Солнце мёртвых - Роман Смирнов
— Есть! — крикнул Кузьменко, не сдержавшись, хотя кричать от радости в такую минуту было не по уставу. — Есть, товарищ капитан, отбились!
Но радоваться было рано. Не прошло и получаса, как немец, перегруппировавшись, ударил снова, теперь уже с другого фланга, и снова с плацдарма летели отчаянные запросы, и снова Северцев считал, целился, бил, теряя счёт времени, теряя ощущение собственного тела, превратившись на эти часы в один слитный, безостановочный механизм расчёта и огня, и так продолжалось раз за разом, контратака за контратакой, до самого вечера, покуда немец, потеряв, должно быть, счёт своим неудачным попыткам, не отступил наконец в глубину обороны, оставив на подступах к плацдарму догорающую технику и то, о чём Северцев старался не думать, чтобы не сбиться в работе.
В короткое затишье между двумя контратаками к землянке наблюдательного пункта, пригибаясь под редким ещё огнём, добрался связной с самого плацдарма, молодой, чумазый от копоти и грязи парень с перевязанной наспех, кровоточащей сквозь бинт рукой. И, повалившись на землю у входа, срывающимся голосом доложил обстановку из первых уст, не через рацию, а живьём, так, как только и можно было понять, что там на самом деле творится на этом клочке земли.
— Держимся, товарищ капитан, — сказал он, тяжело дыша, — да только людей у нас всё меньше делается. Кто ранен, кто вовсе… Комбат просит: как стемнеет, чтоб переправа пошла побыстрее, а то до утра можем не дотянуть, ежели немец ещё разок так же ударит.
Северцев велел перевязать парня заново, накормить и, пока тот отдыхал те несколько минут, что мог себе позволить, отправил донесение выше, в штаб полка, требуя ускорить переправу тяжёлых сил. И, дождавшись ответа, что сапёры уже наводят понтоны и что к ночи первые танки должны быть на том берегу, почувствовал, как немного отпускает то ледяное, сосущее напряжение, что держало его весь этот бесконечный день.
К вечеру, когда сапёры под непрерывным обстрелом навели наконец понтонную переправу и на плацдарм начали переправляться танки и подкрепления, Северцев позволил себе на минуту опустить бинокль и вытереть рукавом лицо, мокрое не то от речной сырости, не то от собственного пота. И в этот момент, впервые за весь день, почувствовал, до какой степени вымотан.
— Держится, — сказал рядом Кузьменко, тоже глядевший на тот берег усталыми, красными от недосыпа глазами. — Держится плацдарм, товарищ капитан.
— Держится, — сказал Северцев. — Пока держится.
Он знал, что это ещё не конец, что немец, потеряв первый шанс сбросить их в реку с ходу, теперь будет собирать силы для более серьёзного удара, будет стягивать резервы со всей округи, и что настоящая борьба за этот клочок земли, может статься, только начинается. Но знал он и другое: сегодня, в этот первый, самый страшный день, когда горстка людей на голом берегу держалась только собственным упрямством да огнём его дивизиона, они не отступили. Река была форсирована. Плацдарм существовал. И это значило, что дальше, что бы ни готовил немец, назад дороги уже не было ни для тех, кто держал сейчас клочок отбитой земли на том берегу, ни для всей той огромной, всё ещё копящейся, всё ещё идущей вперёд силы, что должна была через этот плацдарм хлынуть дальше, вглубь Польши, к тому, что лежало за ней.
Северцев поднял бинокль снова, глядя на дымящийся, изрытый воронками противоположный берег, где сейчас, в сгущающихся сумерках, его товарищи по оружию, которых он никогда не видел в лицо, продолжали удерживать самый первый, самый малый, но и самый важный кусок той земли, ради которой их всех, два месяца назад, тайно, вслепую, ночными эшелонами везли неведомо куда с юга через всю страну, а потом ещё держали в лесу, в неведении, до самого часа икс.
— Передайте на плацдарм, — сказал он связисту, — что мы их не оставим. Всю ночь будем бить, если понадобится.
И дивизион, не сбавляя работы, продолжал бить, ствол за стволом, снаряд за снарядом, пока не стемнело окончательно и пока над рекой, над отбитым, кровью и упрямством удержанным клочком чужой земли, не встала первая, тяжёлая, наполненная неизвестностью весенняя ночь.
Глава 17
Порог
Генерал-полковник Рейнхард Дитль стоял у карты уже третий час и всё не мог заставить себя отойти от неё, будто расстояние в один шаг могло что-то изменить в том, что было на ней нарисовано.
Карта была честная, штабная, без прикрас, и от этого было только хуже. Красная линия, обозначавшая русских, стояла на западном берегу Вислы, вгрызшись в оборону узким, но крепким клином, а восточнее, за спиной у этого клина, донесения рисовали то, чему Дитль не хотел верить, но обязан был верить, потому что за неверие в этой должности расплачивались не выговором, а фронтом: там, за рекой, копилось. Не спеша, обстоятельно, эшелон за эшелоном, копилась сила, которую, судя по темпу накопления, готовили не для того, чтобы удержать клочок отбитого берега, а для того, чтобы через месяц, через два ударить всей тяжестью вглубь.
Он был солдатом сорок лет и умел читать карту не хуже, чем иной читает книгу, и то, что он на ней читал теперь, не оставляло места для утешительных толкований. Русские не просто форсировали реку. Они пробили дверь. А дверь, раз пробитая, не закрывают: через неё идут.
— Господин генерал-полковник, — сказал начальник штаба, немолодой полковник Хёфер, войдя без стука, как входят только в самые тяжёлые часы, — донесение от Кранца. Плацдарм устоял. Третья контратака отбита с большими потерями для нас. Кранц просит подкреплений и разрешения отойти на подготовленный рубеж, если четвёртая тоже не удастся.
Дитль не сразу ответил. Он смотрел на карту, и в голове у него шёл счёт, тот самый угрюмый, безжалостный счёт, которому научила сорокалетняя служба: сколько людей осталось у Кранца, сколько танков, сколько снарядов, и сколько дней продержится любой рубеж, если противник, взявший реку с первого раза, взял её именно там, где было слабее всего: слабо было потому, что слабо было всюду, потому что резервов больше не было нигде,