Рассвет новой эры - Роман Смирнов

фанеру от соседа, не угол за занавеской, а своя, с дверью, что на свой ключ запирается, со своей кухней, где своя семья, со своим краном, откуда своя вода. Человек, который двадцать лет прожил в бараке да в общем коридоре, войдёт в неё и заплачет от счастья, и наплевать ему, серая коробка снаружи или расписная. Ему за той дверью хорошо, вот что главное. Сперва дать всем крышу, всем, скоро, много, — а красоту наведём после, когда из бараков всех вынем. Нельзя строить медленно и красиво, когда людям жить негде сейчас.

— Красоту наведём после, — проворчал Кузьмин. — Складно. А привыкнут жить в коробках-то, и после уж и не захотят другого, слепые вырастут, что кроме серой стены ничего и не видали.

— А ты сперва из барака их вынь, а после про слепоту рассуждай! — вскинулся Лагутенко.

Они, видно, готовы были сцепиться по своему давнему, при госте, и Сталин дал им сцепиться, послушал, потому что в споре человек виден насквозь, а он этих двоих хотел разглядеть. И, разглядев, понял, что оба правы каждый в своём и оба не видят правоты другого: практик Кузьмин чуял, что одинаковость эта — не пустяк, что она отзовётся, а сказать толком, чем плоха, не умел; молодой же Лагутенко в горячке своей, в правой своей жажде дать всем крышу скорее, отмахивался от того, чем он крышу эту делает, будто вид дома — это пустяк, украшение, до которого руки дойдут потом.

— Погодите, — сказал Сталин, и они смолкли. — Оба погодите. Ты, Виталий Павлович, прав, и прав крепко: сперва крыша. Человека из барака вынуть — это первое, и тут я с тобой, и торопить тебя буду, а не осаживать. Дай людям квартиры, много, скоро, — за это тебе страна в ноги поклонится, и я первый. Это ты держи и не отпускай. — Лагутенко приосанился было. — Но и ты, Пётр Ильич, прав, — продолжал Сталин, поворотясь к Кузьмину, и молодой чуть сник. — Прав, да не умеешь сказать чем. А я тебе скажу. Ты вот чего боишься, да выговорить не можешь: что человек, войдя за свою дверь, будет счастлив, это верно, а вот выйдя из неё — затоскует. Потому что выйдет он в этот ряд, где всё одинаково, где дом от дома не отличишь, и станет ему казаться, что он не дома живёт, а на складе, в ячейке под номером, каких тыщи. За дверью — свой, тёплый, а за порогом — казарма, серая, безликая, ничья. Вот чего ты боишься. И бояться правильно.

Кузьмин крякнул, потому что Сталин выговорил ему то, что у него самого на языке вертелось да не давалось.

— Вот-вот, — сказал он. — Оно самое. Ячейка. Я и говорю — оторопь.

Лагутенко хотел было опять вскинуться про то, что красота потом, но Сталин поднял руку.

— И не спорь, — сказал он ему, но не строго, а раздумчиво. — Ты не думай, что раз я тебя тороплю строить скоро, так я против того, чтоб было ещё и по-человечески. Одно другому не помеха, коли с умом. Я не говорю: строй медленнее и краше. Я говорю: строй так же скоро, но подумай заодно, как сделать, чтоб этот твой скорый дом не был безликим. Чтоб человек, выйдя из подъезда, узнавал свой дом среди прочих, чтоб было в нём хоть что-то своё, отличное, за что глазу зацепиться и сердцу прилепиться. Дом, Виталий Павлович, — это не только крыша от дождя. Это ещё и место, которое человек зовёт своим, а своим он зовёт то, что отличает от чужого. Как же он полюбит своё, коли оно ничем от соседского не отличается?

Молодой примолк, задетый, потому что это была правда, которой он в горячке своей не додумал, а старый Кузьмин глядел на Сталина с некоторым даже удивлением, что тот, приезжий, столичный, ухватил суть их площадочного спора вернее их обоих.

Пока они так стояли и говорили, случилось рядом малое, обыденное, из того, что у этих одинаковых домов бывало на дню помногу раз, а нынче, после их спора, само бросилось в глаза.

Из-за угла ближнего дома вышла старуха с кошёлкой, из новосёлов, видать, и стала, растерянно озираясь, вертя головой то на один дом, то на другой, и было по ней видно, что заплуталась. Постояла, посмотрела на бумажку в руке, опять на дома, и вовсе сникла, не понимая, куда идти. Мимо шёл парнишка, она к нему, спрашивает, и до Сталина донеслось её жалобное:

— Сынок, а сынок, где тут дом-то… мне к дочке, в третий корпус, а они все на одну морду, я и не пойму, какой третий-то, какой пятый… третий день живу, а всё плутаю, всё не найду своего…

Парнишка махнул рукой неопределённо, туда, мол, где-то, и убежал, а старуха потащилась наугад, вглядываясь в одинаковые подъезды. И все трое — и Сталин, и Кузьмин, и Лагутенко — проводили её глазами, и всем троим эта старуха с кошёлкой сказала без слов то, о чём они только что спорили, и сказала доходчивее всякого спора.

— Вот вам и весь сказ, — молвил Кузьмин негромко. — Своего не найдёт. Третий день живёт — и не найдёт. А почтальон? А врач по вызову, ночью, к больному? Тоже плутать будет по этим одинаковым, покуда человек не помрёт без помощи. Я про то и толкую, что не пустяк это, не украшательство. Тут дело выходит и житейское, и нужное, а не одна красота.

— Слышишь, Виталий Павлович? — сказал Сталин молодому. — Это тебе уже не про красоту разговор, это про дело. Скорая помощь дом не найдёт. Пожарные не найдут. Гость не найдёт, старуха своего внука не найдёт. Твоя одинаковость, за которую ты так стоишь, — она ведь не только глазу тоскливо, она и попросту неудобна, вредна даже. Ты об этом думал, когда чертил свои ровные ряды?

— Не думал, — признался Лагутенко честно, потому что был хоть и горяч, да не глуп и не упрям во вред делу. — Я про квадратные метры думал, про то, как в дом побольше квартир вместить да подешевле. А про то, как его найти среди прочих, — не думал. Виноват.

— Не виноват, а не додумал, — поправил Сталин мягко. — Это разное. Виноват — это когда знал да смолчал. А ты не знал. Теперь знаешь. Вот и додумай. Даю тебе задачу, Виталий Павлович, и тебе, Пётр Ильич, обоим: как