Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов
— А укол этот сейчас нельзя? — спросила Зоя Михайловна с надеждой. — Вы ж хирург, Сергей Николаич. Мне две недели на машинке — это клиенты разбегутся.
— Разбежимся! — выкрикнул Генка из зала под смешки.
— А ты не переживай, Геннадий, депиляцию Зойка тебе сделать успеет! — хмыкнула вдруг Сашуля, и зал лег от хохота.
— Хирург, — согласился я, еле сдерживая улыбку. — Здесь, в актовом зале, укол сделать нечем: нужны само лекарство, тонкая игла, стерильные перчатки и чистый стол. А в ЦРБ, в перевязочной, вам его сделают хоть на этой неделе, если вы так решите. Только учтите, что укол — это гормон, в один палец его колют два-три раза, не больше, поэтому я бы придержал его на случай, если шина не справится. Шина — это каких-то пару недель. Ну да, поработаете машинкой и будет меньше выручки, я понимаю. Зато стричь вы не перестаете, а многим двух недель хватает, и колоть потом ничего не приходится. Не хватит — тогда укол, как я и сказал, и запишитесь в ЦРБ заранее, чтобы не сидеть в очереди. Так что не переживайте. Но если что — на депиляции перейдете. Вон уже первый клиент у вас есть.
В зале снова все заржали, а Генка сидел, весь красный.
— А если все-таки до укола дойдет, я стричь потом смогу, Сергей Николаич? — с надеждой спросила Зоя Михайловна. — Или если до операции дойдет… это что тогда?
— После укола — смотря как палец на него ответит. А после операции, если до нее дойдет, шевелить пальцем можно сразу, но к ножницам вернетесь тогда, когда заживет разрез, а это несколько недель. Только до операции нам с вами еще далеко. А вообще, Зоя Михайловна, по всем вашим остальным проблемам скажу то же самое, что уже не раз говорил в этом зале: суставам и хрящам нужно питание, а его они получают, только когда работают. Делайте зарядку, гимнастику, двигайтесь, и большинство болей уйдет без всяких лекарств и операций.
Обнадеженная женщина закивала еще чаще, завязала папку и пошла на свое место, на ходу разглядывая ладонь и проверяя пальцем горошину.
Потом спрашивали еще: Людмила Степановна показала свою тетрадку приступов мигрени с аурой, в которой за три недели после моих рекомендаций набралось два вместо прежних десяти, и я ее похвалил; дед Элай спросил, правда ли, что от лука и чеснока сон крепче, и что ему нужна такая справка, чтоб своей бабке показать, а я честно сказал, что мне об этом ничего не известно; потом было множество вопросов, связанных по насущным для всех людей старше среднего возраста темам — от водки с перцем при простуде до метеоризма, вздутия и жидкого стула, о чем, краснея, спросил мужчина. У него, кстати, Система обнаружила не целиакию, но непереносимость глютена, и я посоветовал ему отказаться от хлеба, макарон и всего мучного на пару недель, а потом сравнить…
Общение было в разгаре, когда Сашуля поднялась и снова громко хлопнула в ладоши:
— Все, дорогие мои, на сегодня хватит. Сергей Николаевич уже зевает, а вам завтра на работу. Кто не успел спросить, я записала, соберемся потом еще.
Люди начали одеваться. Ведерников у двери показывал кому-то на своей шее, откуда у него растекается боль. Зоя Михайловна на ходу щелкала пальцем, проверяя, не прошло ли само. Мужчина в темной куртке из последнего ряда так и сидел, комкая шапку, пропускал всех мимо себя, и только когда в дверях осталась одна Тайра Терентьевна, поднялся и подошел ко мне.
— Сергей Николаевич, — тихо сказал он и протянул руку. — Семен. Можно вас на пару минут? Только не здесь…
Я посмотрел ему в лицо. Ошаев Семен Ильич, пятьдесят четыре года, четвертый уровень социальной значимости, отношение ко мне значилось как доверие, биологический возраст шестьдесят один. Ему определенно требовалась моя помощь.
— Хорошо. Пойдемте тогда ко мне в кабинет, Семен, — предложил я.
В кабинете я включил настольную лампу, а не верхний свет, усадил его на стул для посетителей и сел напротив. Ошаев долго крутил шапку, прежде чем заговорить.
— Мне желчный удалили, — понуро начал он. — Год и два месяца назад, в Йошкар-Оле, камни были, приступы сильные. Операция вроде была хорошая — четыре дырочки и через три дня домой. А через месяц началось. Поем… и через полчаса… ну, это… в туалет, короче. Прям бегом, а то боюсь, не донесу. Особенно с утра, после завтрака, и если жирное. Три раза, пять раз в день. Я хирургу на осмотре сказал, он говорит: желчного нет, теперь так будет, привыкайте, ешьте поменьше жирного. Я и привык.
— Как привыкли? — ошарашенно спросил я.
— Ну как… — замялся Семен. — Утром, допустим, не ем совсем. Днем не ем. Ем вечером, дома, чтоб за ночь все прошло. Работаю я на почте — на машине по району почту развожу. Маршрут знаю, где какой туалет, где какие кусты, извините. Куда не знаю, не езжу. К дочке в Казань не ездил год, там автобус три с половиной часа без остановок. У внучки это… год же ей исполнился в декабре… Так я это… не поехал. Сказал, что машина сломалась.
Он замолчал, но и я не стал ничего пока говорить, потому что торопить его было нельзя.
— Я думал, что это теперь просто я такой и все тут, ниче не поделаешь, — сказал он наконец. — А тут вы Зое про палец сказали, что это не возраст, мол, и терпеть не надо, что лечится, мол, и я подумал: а вдруг и у меня что-то такое. Спросить только при всех не смог… Стыдновато как-то.
— Правильно, что не стали при всех, — одобрил я. — Семен, теперь я буду спрашивать, а вы отвечайте как есть, не стесняйтесь. Сами понимаете, я тут всякого наслушался. Мне надо понять, от чего это у вас, а не только с каких пор. Кровь в стуле бывает? Или, может, стул черный, как деготь? Бывает такое?
— Нет. Никогда.