Сломанный рай - Павел Владимирович Дмитриев
Что до Геллы… после рассказа мне многое стало понятно. Их ученые и инженеры умудрились вляпаться сразу в два технологических капкана. Хотя «умудрились» — это я зря: причина как раз очень понятна и даже предсказуема.
На Гелле существует только одно государство. Частная собственность есть, но очень специфическая — совершенно непонятное мне право владения в рамках традиционных приоритетов. Соответственно, вся фундаментальная и прикладная наука сосредоточены в огромных холдингах. Конкуренции между лабораториями и институтами нет в принципе. Нет борьбы за гранты, за лучшие кадры, за патенты, за рынок. Зато благодаря сверхцентрализации на выбранные направления выделяются колоссальные ресурсы — такие, о каких программисты на Земле могли только мечтать даже в жирные годы холодной войны.
Исследования хоть и малоэффективны, все равно двигаются достаточно быстро. Но строго в тех направлениях, которые признаны приоритетными и находятся под прямым контролем топовых боссов.
Абсолютный приоритет на Гелле один — космос. Все остальное либо обслуживает космос, либо существует постольку-поскольку. А где космос — там физика, в самом широком смысле — от антигравитации и силовых полей до гиперпространственных переходов. Понятно, что без быстрых расчетов никак не обойтись, однако сами по себе компьютеры никогда не считались самоцелью.
Тему полупроводников они начали, как и мы, с германиевых транзисторов. Кремний попробовали — но он, как и на Земле, потребовал чудовищно сложной и энергоемкой очистки. У нас — какой-то гений кремний продавил, у них — сомнительные эксперименты отодвинули в сторону. Не из злого умысла — а за ненадобностью. Германий отлично закрывал все текущие потребности.
Когда дело дошло до микросхем, германий не подвел: плотность элементов росла неуклонно и безостановочно. Все специалисты были искренне уверены: вычислительная техника развивается отличными темпами. Ну еще бы, удвоение числа элементов каждые десять-двенадцать лет!
Геллане так бы и совершенствовали свои технологии и, вполне может быть, когда-то добились бы прорыва, но несколько крупных катастроф, вызванных низкой радиационной устойчивостью германия, изменили приоритеты. Жизни космонавтов оказались все-таки важнее научно-производственной инерции.
Со скрипом и скрежетом, с ожесточенным сопротивлением академических советов и менеджмента заводов, маховик индустрии провернулся. Началась эпоха кремния.
Переход занял несколько десятилетий. Но когда он все-таки произошел — прогресс пошел очень быстро. Никто особенно не удивился: списали на «накопленный опыт». Компьютеры наконец-то перестали напоминать шкафы и тумбы, уместились в настольные ящики — уровень земной техники последней четверти ХХ века. Только софт заметно примитивнее и утилитарнее, а использование — гораздо более консервативное.
И тут, когда частоты процессоров перевалили за гигагерц, гелляне с размаху влетели во второй капкан.
После сотни лет успешной «работы» сломалось правило масштабирования, которое на Земле вывел в каком-то лохматом году Роберт Деннард. То самое, которое лежало в основе куда более популярного закона Мура.
Говоря проще, процессоры уперлись в тепловой потолок.
На Земле индустрия мгновенно ответила многоядерностью, архитектурными трюками, 3D-стекингом и новыми материалами. На Гелле — не стали делать ничего. Космонавтике с запасом хватало уже имеющейся вычислительной мощности. А значит — незачем тратить ресурсы на «какую-то там тепловую проблему».
Это они еще не знают, сколько зеттафлопсов нужно искусственному интеллекту.
Глава 12. Цена экономии
Утро для меня снова наступило ближе к полудню; кажется, это входит в традицию.
Вчера за разговорами с Лил и Йоном я засиделся до глубокой ночи, да так ловко, что Тиль явился меня спасать. И ладно бы один, нет — приперся с парой охотников и Вайлдбором. Хорошо, что презрительные взгляды последнего неэффективны в темноте, иначе я бы окаменел на месте.
Потом, до полуночи, пришлось сортировать отобранные книги. Тиль постарался на славу — припер полсотни томов — кажется, нам сказочно повезло наткнуться на профильную секцию. Из всей этой груды по-настоящему интересными я признал лишь два: «The Dream Machine» — не слишком техническая, скорее про людей и дух эпохи, и «Automatic Digital Computers» — вот эта, и правда, настоящее сокровище из первых рук, с чертежами и описаниями ламповых монстров ENIAC/EDVAC. Заодно — пришлось наспех лепить правдоподобную байку про «вечер дружеского общения» с геллянами.
Последние, кстати сказать, меня и разбудили.
Не специально — они пришли договариваться с «дикими» о помощи.
Оказывается, сегодня, с утра пораньше, они решили не копаться в старом месте, а поискать что-то принципиально другое. И, конечно, нашли: очередную бронированную дверь, на которой красовалась гравировка — катушка кинопленки с красиво свисающим хвостиком. Обрадовались чрезвычайно… а вот сил и инструмента для взлома у высокоразвитой космической расы с собой не нашлось. Вот и подрядили местных «специалистов».
Не подумали они не только о кувалде или плазменном резаке, но и о валюте, которую признают «дикие». Раньше, оказывается, по мелким надобностям они обходились пивом. Но вчера стратегический запас пал в неравной битве. А ничего равноценного и нужного взамен так и не нашлось. Все же у них тут, под рукой, маленький челнок, а не боевой крейсер.
Торговались долго; я успел закончить все утренние дела и перехватить чашку кофе с рационом — телятина с брокколи и фасолью. Совсем уже собрался пойти посмотреть, как идут дела у давно проснувшегося и сбежавшего к книгам Тиля, как гелляне договорились на неожиданный бартер: они на своем челноке отвозят пятерку на два дневных перехода в стойбище племени, на отдых, — а обратно привозят свежую смену. Ну а «дикие», так уж и быть, разнесут эту проклятую дверь.
Идея меня обрадовала: я до ужаса хотел хотя бы издали увидеть, как взлетает и садится настоящий космический челнок. Но из чистого любопытства подгадал момент, пока вся толпа топала на крышу, и тихо спросил у Лил:
— А почему вы не рванули на орбиту, к основному кораблю, и не прихватили оттуда какой-нибудь плазменный резак или что-нибудь посерьезнее?
Геллянка сперва посмотрела на меня непонимающе, потом до нее дошло — и она обидно, почти по-детски рассмеялась:
— До орбиты и обратно — это примерно унция гелия-три. Вроде не так и много, но уже чувствительно.
— А просто сгонять до лагеря и обратно?
— Доли грана, такое сложно измерить.
— Святая корова!
Лил правильно поняла мой шок и подтверждающие кивнула головой:
— Гелий-три не просто топливо. Это кровь космоса.
Я замер с открытым ртом. Вот что значит ничего не понимать в физике. Двигатель у них явно термоядерный. Помнится, в моем старом мире вовсю шли исследования гелиевых установок. Обещали рабочие системы плазменного удержания лет через двадцать-тридцать, трясли с правительств гранты, а