Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

Штаб услышал. Лысый ефрейтор за столом штабных на сверке положил ручку посреди строки, две связистки у стойки обернулись, и даже в академическом углу, где после чистки Вельского сидели тихо, кто-то со стуком поставил стакан. Слово было произнесено при всех, и с этой минуты оно начало жить по законам штабных, к вечеру его будет повторять весь контур, к утру, весь город.

В кабинете Императора нас было трое, он сам, Серебряный у стены и я с папкой, в которой лежали лист Грача, шкала Лены на одной странице черновика и сводная записка, написанная мной от руки за двадцать минут.

Доклад занял несколько минут. Я шёл по порядку, ноль одарённых на одиннадцать тысяч, выборка без дыры, границы по кварталам застройки, смена мишени внутри пациента, совпадение лабораторной подписи с муромским суррогатом, гибель Демидова как плановая чистка, и Александр Четвёртый слушал, не перебив ни разу, глядя в разложенные листы. На слове «машина» он поднял глаза.

— Вы понимаете, что говорите, Разумовский, — это был не вопрос. — Болезнь можно лечить. Стихию можно переждать. У машины есть тот, кто её построил и включил.

— Понимаю, Государь. Поэтому меняю стратегию и докладываю об этом вам лично. Лечить пневмонию, которая назначена сверху, можно бесконечно, мы будем вытаскивать людей по одному, а машина будет брать по несколько за ночь. Симптоматическую войну мы продолжим, госпитали работают, вертикаль стоит. Но выиграть можно одним способом, найти рубильник и выключить. С этой ночи главная линия поиска, астральная. Мои духи насчитали над кварталами девять узлов, чёрные тени, которые кормились и снялись с мест. Завтра с рассвета все пятеро выходят по этому следу. Тени приведут к железу, Государь. Железо где-то стоит, его кто-то обслуживает.

Про духов я сказал напрямую, и Император принял это без единого лишнего движения. Про Пакт этот человек знал, да и доклады Канцелярии он читал внимательнее собственных министров.

— Что вам нужно для этой линии?

— Две вещи. Карта города без пометок для Ворона, он покажет узлы, я перенесу. И второе, — я закрыл папку. — Мне нужен допуск к Радулову. Сегодня.

Но тут вступил в дело Серебряный. Он оттолкнулся от стены.

— Нет, — сказал он раньше всякого этикета, и уже потом добавил: — Я категорически против. Илья Григорьевич, вы не понимаете, что понесёте ему в этот зал. Десять суток он сидит в глухом ящике, без Искры, ментала и единого зрителя. Для человека его склада это хуже пытки. Вы принесёте ему единственное, чего он лишён, аудиторию. Причём не любую, а именно вас. Он готовился к этому разговору дольше, чем вы живёте в этом мире, и он вас сожрёт без всякой магии, одними словами, я читал протоколы его допросов, я знаю, как он это делает.

— Игнатий, — я повернулся к нему. — Ключ от машины может лежать в голове механика. Другой головы, в которой он может лежать, у нас нет, Демидов осыпался у вас на глазах. Я лекарь, я всю жизнь достаю нужное из людей, которые не хотят его отдавать. И потом, вы сами сказали в первый день, если есть на свете человек, с которым он станет говорить по-настоящему, то это я. Пришло время проверить вашу гипотезу.

— Мою гипотезу, — повторил Серебряный, и по его тону было понятно, что собственную формулировку он мне сейчас не простит.

Император слушал нас, переводя взгляд с одного на другого. Потом положил ладонь на мою записку.

— Карту получите через час, чистую, топографическую, без единой служебной пометки, — Император сделал знак, и адъютант за дверью пришёл в движение. — По второму пункту, — он посмотрел на Серебряного, выслушал его молчание, как выслушивают особое мнение, и вернулся ко мне. — Разрешаю. Сегодня, через мембрану, по протоколу содержания и под полную запись, — он помолчал, и следующее сказал тише, мне одному, хотя Серебряный стоял в трёх шагах. — Одно предупреждение, Разумовский. Я читал стенограммы. О болезни он с вами говорить не станет. Он будет говорить о вас. Постарайтесь выйти из этого зала тем же человеком, которым войдёте.

Лифт принял нас с Фырком в четыре часа дня. Цифры над дверью выбрались из единиц, прошли ноль и пошли в минус, знакомой дорогой, от которой у меня за десять суток так и не выработалось иммунитета. Фырк на плече подобрал под себя лапы, прижал уши и затих, как затихал здесь всегда, и его молчание было точнее любого дозиметра.

— Не суйся туда, — напомнил я.

— Учи учёного, — буркнул он без обычного огня. — Ты сам-то не суйся. Я хоть нырнуть в астрал умею.

Зал-колодец встретил меня прожекторами и тишиной, в которой единственным звуком был мой собственный шаг. Посты на галереях стояли по-новому, двойными парами, пустой постамент Демидова так и белел криминалистическими табличками, и куб посреди зала горел под светом, как операционное поле.

Радулов сидел на койке спиной ко входу. К мембране в торцевой стене вела бетонная дорожка, размеченная жёлтой краской, я прошёл её всю, слыша, как за спиной, на галерее, Серебряный занимает место у пульта линии охраны. Разговор писался с четырёх точек. Об этом знали все участники, включая того, кто сидел в кубе.

Я остановился у мембраны и не успел открыть рот.

— Долго ты шёл, Илья, — сказал Радулов, не оборачиваясь. — Семнадцать шагов от лифта, и на одиннадцатом ты сменил ритм. Волнуешься, и зря. Из всех разговоров, которые ведутся в этом здании, наш будет самым честным.

Голос через мембрану шёл чисто, без искажений, с той усталостью, которую я помнил по бункеру под Эфесом. Ни торжества, ни угрозы.

— Тогда начнём с честного, — сказал я. — Москва. Десять суток, тысячи мёртвых. Твоя работа?

— А ты уже знаешь ответ, иначе не спустился бы, — он повернулся вместе с корпусом, неторопливо, и сел лицом к мембране. Смотрел он ровно на меня, сквозь бетон, который был для него глухой стеной, и от этого взгляда в никуда хотелось шагнуть в сторону. — Спроси то, зачем пришёл. Ты пришёл спросить, как её выключить.

— Как её выключить.

— Никак, — сказал он просто. — И это лучшая новость, которую ты сегодня услышишь, потому что она честная. У неё нет рубильника, до которого можно дотянуться руками твоих солдат. Я строил её восемь лет, Илья. Неужели ты думаешь, что я повесил на неё выключатель.

— Зачем?

Вопрос я задал, одним словом, тем самым, каким спрашиваю пациента про водку и самолечение, и Радулов