Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— Но как же без них? — Иван нахмурился. — Бояре испокон веку опора престола. Дед так говорил, и отец…

Мария Борисовна посмотрела на сына долгим взглядом и сказала одно слово.

— Ненадолго.

После чего вышла из комнаты.

В переходе, у стены напротив двери, всё это время стояла молодая девушка. Стояла тихо, как учили: руки сложены поверх передника, глаза опущены. Звали её Улитой и была она из посадской семьи, дочь шорника. Год назад произошло несчастье, и она овдовела, всего через год после свадьбы. Муж её, молодой да весёлый, на Крещение перебрал хмельного на чужом дворе, уснул в санях, не доехав до дома, и к утру замёрз насмерть. Осталась Улита одна… а таких жизнь перемалывает быстро, если их кто-нибудь не подберёт.

Подобрала её Мария Борисовна. Лично, из семи смотренных кандидаток. Выбирала придирчивее, чем выбирают невест, потому что невесту сыну выберет необходимость и политика. А эту выбирало материнское чутьё. Улита была привлекательна, с той спокойной красотой, что не бросается в глаза сразу. Была умна, грамотна, между прочим, отец выучил. И чем-то неуловимо походила на Иву Строганову — разворотом плеч, прямизной взгляда — только мягче и, положа руку на сердце, красивее. Иван должен был клюнуть. Мария знала сына.

Она собиралась подвести Улиту к сыну месяца через два, не раньше… материнское в ней всё оттягивало этот час. Но после нынешнего разговора стало ясно — тянуть глупо. Мальчик, у которого появится своя сердечная тайна, станет куда снисходительней к тайне материнской — это была манипуляция, самая настоящая, и Мария это прекрасно понимала. Но к этому всё одно шло, год раньше или год позже. А сейчас это послужит миру в семье и миру в Кремле… чего же ещё желать.

— Подойди, — негромко сказала она.

Улита приблизилась и склонилась.

— Всё помнишь, что я тебе говорила?

— Помню, государыня.

— Повторю ещё раз, — сказала Мария. — С расспросами к нему не лезь, сам заговорит, когда захочет. Подарков не проси никогда, а станет дарить — тогда принимай. О том, что промеж вас будет, не рассказывай ни одной живой душе, ни подругам, ни матери родной, ни на исповеди сверх нужного. Докладывать будешь мне одной, и только то, о чём я сама спрошу. Будь с ним ласкова, но не липни, он этого не терпит, весь в отца. И запомни главное — он государь. Полюбит — тебе счастье, но, когда охладеет, отпустишь без слёз. А я тебя не оставлю, и дам такое приданное, что выбор из женихов перед тобой выстроится. Но начнёшь себе лишнее выдумывать…

— Не начну, Великая княгиня, — тихо сказала Улита. — Я своё место знаю.

— Вот и умница. Ступай к нему, — Мария подошла и поправила подготовленное для Улиты платье так, что глазу открывался чуть больший обзор… на который Иван обязан был обратить внимание.

Улита слегка покраснела, и когда княгиня закончила, поклонилась и ушла по переходу.

Тяжело вдохнув, Мария пошла к себе в кабинет.

Скоро начнётся подготовка к похоронам. Но не это занимало её голову. Она понимала, что натворила этой ночью. Признавшись при боярах, она спасла Дмитрия от плахи… и подожгла пожар, который теперь пойдёт гулять по всей Руси. В глазах людей она теперь блудница на престоле, и уважение, которое она собирала по крохам десять лет… и людская любовь, и страх, и вера в её правоту… всё это может сгореть в этом огне. И вместе с её именем огонь достанет и до сына.

А значит, надо что-то делать.

Ближе к вечеру мы сидели в кабинете Марии вчетвером: она сама, митрополит, Ощера и я.

Окно было отворено, со двора тянуло тёплым воздухом и слышался стук — плотники сколачивали помост у Успенского собора, на котором завтра поставят домовину (гроб). Варлаам сидел, сложив руки на посохе, и по нему было видно, что за минувшие сутки он не ложился вовсе. Впрочем, как и все мы.

— Всё сделано, дочь моя, — сказал он Марии. — Тело омыто и облачено, чтецы над ним сменяются. Псалтирь читают без перерыва. Завтра с утра можно устроить проводы.

— Спасибо, владыко, — с облегчением и грустью произнесла Мария.

— Одно не решено, — продолжил Варлаам, чуть повернув голову, — где хоронить будем? В Твери у князей своя усыпальница, в Спасском соборе, там отцы его и деды лежат. Если в Тверь, то надобно засмолить домовину и гнать подводы… лето, дорога долгая. Скажи слово, и я всё устрою так или этак.

Мария ответила не сразу.

— В Архангельском, — наконец сказала она. — Здесь похороним… рядом с мужем моим.

Ощера поднял брови, а Варлаам ничего не сказал, ждал продолжения.

— Он Рюрикович, владыко. Той же крови, что Иван Васильевич, что сын мой. В Архангельском соборе лежат все московские князья от Калиты… и брат Великой княгини ляжет там же, никто мне слова поперёк не скажет. А в Тверь… — она подняла глаза. — В Тверь я его не повезу. Кто ему там панихиды закажет? Кто на могилу придёт? А я хочу, чтобы могила была рядом, чтобы я могла прийти и постоять.

Про то, что через месяц-другой Тверь может перестать быть чужим княжеством, она не сказала ни слова. Но я об этом подумал. И, кажется, не я один… Ощера отвёл взгляд к окну… все услышали недомолвку. Но раз княгиня решила не продолжать эту тему, с расспросами к ней никто не полез.

— Быть по сему, — кивнул Варлаам. — Рака (гробница) в Архангельском будет готова к утру. Каменотёсов отправлю сразу, как закончим здесь.

Мария кивнула, и тему с похоронами закончили. Дальше речь пошла о мятежниках, и тут разговор был короче некуда.

Судьба Басенка, Шестуна, Лукьянова, дьяка Кривцова и всех, кто резал Тверского, была решена в тот час, когда сотник Окул начал говорить. И вести этот разговор Мария поручила мне.

— Ты начал, ты и заканчивай, — сказала она. — Выжми из них всё, что они знают. С кем ещё шептались, кому письма писали, где серебро на бегство прятали, кто из думных сочувствовал, но не полез. Потом казним при всём народе.

— Сделаю.

— Шуйский днём на их подворья съездил, —