Фронтовая бригада "Огонек" 1941 - Юрий Лермонтович Шиляев

Сейчас уже работают похоронные команды. Предают земле тех, кого нашли, забирают личные медальоны… Адская работа…

Искать тех, кто пропал без вести начали в пятидесятые годы, а в шестидесятые образовалось целое движение поисковиков. Именно тогда в подобных списках начали появляться слова: «попал в плен», «был спасен партизанами», или «упал на занятую врагом территорию, был захвачен в плен и отправлен в концлагерь»…

Я не смог заснуть, вышел из землянки и сразу наткнулся на Зою. Она сидела у входа в свою землянку, метрах в десяти от того места, где я стоял. Девушка плакала. Тяжело, навзрыд. Я подошел ближе и тихо произнес:

— Зоя, ты простудишься. А еще лучше попробуй уснуть. Завтра будет долгий и, скорее всего, тяжелый день.

— Я сегодня, кажется, сделала глупость, — она подняла на меня заплаканные глаза. — Так скоропалительно не выходят замуж. Не знаю, что там щелкнуло в голове, но я не думала. А теперь я не откажусь, нечестно будет.

— Зоенька, а счастливыми люди так и становятся — не думая. Поступая согласно порыву, чувству, эмоциям. Не грызи себя поедом. Что-то мне подсказывает, что парня ты себе выбрала хорошего, и мужем он будет добрым.

— Тебе хорошо говорить, не тебе же его ждать. Вот вернется он… или не вернется… — и она снова заплакала.

Я присел рядом, обнял ее за плечи, начал слегка раскачиваться, будто убаюкивая.

— Вернется. Обязательно вернется, — прошептал я. — У них запас горючего маленький, больше часа вряд ли продлится полет.

— А тебе я, значит, совсем не нравилась никогда? — вдруг спросила она.

— Нравилась. Как сестренка, — я не стал ее обнадеживать. — Пойми ты, я был ранен, а у тебя работа такая — любить всех больных и сирых. Ты по-другому не можешь. Ну и прибавь мой… — тут я запнулся немного, подбирая слово. — Мой ребяческий вид… У тебя, скорее всего, сработал инстинкт к защите слабого. Но я не слабый, Зоя, совсем не слабый.

— Я иногда думаю, вернется ли та, прежняя жизнь? — прошептала девушка. — Порой кажется, что всегда будет так — взрывы, разрушения, раненые, убитые. Уже сейчас нет этому ни конца, ни края. Та жизнь кажется такой сказочной, как будто ее и не было вовсе.

— Все будет, Зоя. И платья красивые у тебя будут. И дом свой будет. И ребятишек орава. И твой Иванов вернется, а после войны он тебе покажет свой Север. Помнишь, с какой любовью он говорил о своем доме?..

Она кивнула.

Я уже хотел отправить ее спать, но раздался гул моторов, вспыхнули прожектора, освещая взлетную полосу. Мы с Зоей вскочили одновременно и побежали к группе техников, которые встречали самолеты.

Первым приземлился ЛаГГ Ахметова, изрешеченный пулями. Самолет одноместный, цельнодеревянный, буквально пропахал снежную кашу и завалился на бок. Фюзеляж, склеенный из дельта-древесины, был испещрен рваными пробоинами — следы от попаданий крупнокалиберным пулеметом, следы осколков.

Немцы в самом начале боев называли наши самолеты презрительно: «Рус фанер», но — только до тех пор, пока наши летчики не стали крошить превосходящие по техническим параметрам «Мессершиты» в капусту. Приноровившись, они использовали ЛаГГ-3 на все сто. Как перехватчик этот самолет показал себя очень хорошо. Большая скороподъемность давала возможность быстро перехватить врага, уничтожить и, не вступая в серьезную схватку, быстро вернуться на аэродром.

Когда мы подбежали, летчик уже сдвинул сдвижной фонарь, с усилием перевалившись через борт. Он сполз на крыло, а с него буквально упал на руки техникам. Лицо черное в свете фонарей, на щеке ссадина.

— Марат! Ранен⁈ — закричал кто-то из встречающих.

— Одна царапина! — ответил Ахметов, вскакивая на ноги. — Чепуха, — и утер кровь с щеки.

Потом повернулся, посмотрел на самолет.

— Братцы, так не бывает, — пробормотал он, разглядывая рваные пробоины на корпусе.

— Бежим, сейчас взорвется! — его подхватили под руки и потащили прочь от истерзанной машины. Я схватил Зою за рукав, мы отбежали на безопасное расстояние. Взрыв прогремел буквально через пару минут.

— Да, Ахметов, ты в рубашке родился, — воскликнул кто-то.

Послышался звук захлебывающегося от усилий мотора. Двигатель заходящего на посадку самолета работал с перебоями. Но самолет Иванова сел, остановившись буквально в нескольких метрах от горящего самолета Ахметова. Северянин спрыгнул на снег и быстро побежал к нашей группе.

— Маратка, ты как? Жив? — закричал он.

— Да живой я, живой, командир, все нормально, — ответил Ахметов.

— А я того мессера завалил, который тебя в упор расстреливал. Думал, ты все, — Иванов подбежал к ведомому, ощупал его, будто проверяя на наличие ранений.

— Так не бывает, — выдохнул он, повторив уже сказанную совсем недавно фразу.

Тут, заметив нас с Зоей среди встречающих, Иванов пробормотал:

— Артисты, вы то ли нам удачу приносите?..

Но сразу же отвлекся на напарника.

— Повоюем еще, командир, — пробормотал Ахметов и потерял сознание.

— Несите его в медсанбат. Он такую петлю заложил, когда уходил из-под обстрела, не знаю, как самолет не развалился, — Иванов помог техникам поднять напарника. — Такой вираж, такой вираж, что ух! Но как так можно, машина в сито, а его только поцарапало?

Техники уже потушили самолет Ахметова, собственно, там тушить уже нечего было и занялись самолетом Иванова. Только отправив напарника в медсанбат, Серега подошел к нам, остановился рядом и, шумно выдохнув, привлек к себе Зою.

— Думал пропущу первую брачную ночь, — сказал он, улыбнувшись.

— Нашел время шутить, — сердито ответила Зоя и обняла его. — Я ждала, — тихо прошептала она.

— Серега, а по отчеству тебя как? Уж не Архипович ли? — спросил я, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.

— Архипович, — ответил он, не оборачиваясь ко мне.

Они должны были погибнуть, сегодня до двенадцати часов ночи… Оба… И я должен был увидеть обелиски на их могилах…

Вот здесь я задумался. Обычно основная задача попаданца в прошлое — это самое прошлое изменить. Мне здесь что-то менять, с моим положением артиста погорелого театра, нет ни возможностей, ни причины. Да, я хочу прекратить войну, избавить советских людей от этого кошмара, но — не могу в